Читать книгу Осьмушка жизни. Воспоминания об автобиографии - Сергей Белкин - Страница 5

Разные социальные группы реагировали на происходящее по-разному. Это отражало неоднородность нашего (молдавского) общества и его глубокий раскол. Не слишком упрощая, выделю три группы: молдаване, евреи и русские. Тех, у кого молдавский был родным языком, я в своей схеме называю молдаванами. Русскими здесь я называю тех, у кого русский язык родной и которые в большинстве своём молдавским не владели. Этнически это были кто угодно: украинцы, русские, молдаване и все прочие народы СССР, жившие в Молдавии. Их и тогда, и теперь называют русскоязычными. Ясно, что русскоязычными, то есть говорившими по-русски, были вообще почти все. Евреи русскоязычными были поголовно, многие знали и молдавский, некоторые в семье использовали идиш, но русский был родным для большинства. Выделил я евреев из всех русскоязычных не по языковому, а по этническому признаку, который оказался тесно связан с общественно-политической ориентаций и тактикой выживания.

Евреи в Молдавии жили на протяжении нескольких веков. К началу 1990-х в Молдавии проживало около 70 тысяч евреев. За предыдущие 10—15 лет эмигрировало около 30 тысяч. То есть мысль о том, что «пора сваливать», в еврейской среде не была новой. Евреи уезжали в Израиль, США, а в последние годы ещё и в Германию. Этому способствовали хорошо подготовленные, организованные и обеспеченные всем, чем нужно, международные программы. Меня сперва удивляло задумчивое равнодушие евреев к лозунгу «утопим евреев в русской крови», который звучал на кишинёвских улицах во время митингов, но потом я понял – они знали: не утопят. У евреев была своя жизнь, свои возможности и свои цели. Кишинёвским евреям особого дела до фашиствующих молдаван и страдающих русских не было. Московские евреи делали перестройку, «строили демократию», кишинёвские – «делали ноги», то есть уезжали за рубеж.

Мысль о том, что мы все ещё вчера были «общностью» – советским народом, что мы вместе и воевали, и побеждали, вместе учились, работали, строили, переносили трудности – такая мысль в голову приходила всем, но только русскоязычные готовы были разъяснять её другим и страдать от непонимания.

Разумеется, как и в любом другом социальном анализе, эти обобщения приблизительны, отдельные персоны не соответствовали этим описаниям.

Евреи ощущали свою этно-религиозную общность во все времена, молдаване ощущали её на основе языка, русские оказались в состоянии растерянности. Такова особенность русского народа: он не ощущает собственной этничности как связующей основы, для него фактором единения является государство и его государствообразующие мифы. СССР был таким фактором, отвалившиеся от него республики – нет. Отличительным признаком общности стал русский язык, который как раз и подвергся притеснениям и вытеснению.

Следует упомянуть о важной особенности технологии формирования национального самосознания. Чтобы народ надёжно осознал свои отличия от других, нужно не только противопоставление (по языку, этничности, исторической судьбе и т. п.), но и противостояние. В этой связи применяется метод создания образа врага. Традиционная схема: нас притесняли, но мы победили! Это важный элемент общественного сознания, позволяющий надёжно народом управлять. Молдаванам указали, что все их беды – от русских. Евреям ничего указывать не надо, они исторически живут в парадигме Исхода, осознанием повсеместных гонений и неприязни к евреям во все времена. Как это другим народам ни покажется парадоксальным, этот стресс-фактор придаёт евреям сил и стойкости. Русскими в этом отношении никто не занимался. Им никто не внушал, что все их беды от молдаван или евреев. У русских вообще не сформировалось никакого образа внешнего агрессивного врага. Они верили в своё государство – СССР. А оно их обмануло. Их этно-национальное самосознание, не успев возникнуть, было переведено в политическую плоскость, где тех, кто пытался протестовать против притеснений, назвали «коммуняками недобитыми» и «красно-коричневыми». В этой системе координат русских было легко распылить и деморализовать. Москва же их не только не защищала, но и помогала любым процессам, способствовавшим закреплению распада СССР и декоммунизации, ибо сама шла таким путём.

Русским, жившим тогда в Молдавии, пришлось делать выбор: уезжать или оставаться? Те, кто оставались, принимали новые правила игры и как могли адаптировались, проявляя ту или иную степень конформизма. Русские «западники», – а таких среди нас было, наверное, большинство, – находили в текущих переменах кое-что вполне приемлемое. Говоря «западники», я имею в виду не тех, кто в XIX веке противостоял славянофилам, а западников советских, тех, чьё западничество было скорее поверхностным стремлением к зарубежной моде, музыке, кто с большей симпатией, чем того требовала официальная идеология, относился к зарубежному, западному образу жизни. Они не были против стать «частью Запада» и готовы ради этого чем-то поступиться. Россия не была для них Родиной с большой буквы. Они ощущали свою связь с её культурой, историей, но вовсе не с землёй и живущими там реальными людьми. Вернее, связь эта не отрицалась, но не требовала постоянного общения, слияния, могла оставаться умозрительной, – как с дальними родственниками. Своё будущее они рассматривали через будущее своих детей, надеясь, что сами они как-нибудь и в новых условиях проживут, а вот у детей есть перспектива «свалить» – куда-нибудь на Запад, где «всё хорошо». Типичный разговор двух кишинёвцев в начале 90-х, встретившихся на улице, звучал примерно так:

– Как дела?

– Нормально! Сын в Португалии, дочь в Италии. А ты как?

– Тоже нормально. Дочь вышла за еврея, сейчас они пока в Израиле, но собираются в Америку. А младший ещё с нами дома. Учит английский.

Евреи, воспринимавшиеся как народ осведомлённый, мудрый и дальновидный, уезжали. Создаваемое ими информационное – и эмоциональное! – поле позволяло всем остальным размышлять об отъезде как о вполне приемлемой и в общих чертах понятной программе действий. Я тоже прикоснулся к этой игре и не только мысленно моделировал разные варианты эмиграции, но и поучаствовал в лотерее на получение американской грин-кард. Слава богу – не выиграл.

Из трех вариантов возможных дальнейших действий: оставаться, уезжать на Запад или на Восток – я в конце концов выбрал последнее, воспринимая это как возвращение на Родину. Переехать в Москву я хотел, можно сказать, всегда. Но созревало это решение долго, не один год. Процессы, сопровождавшие перестройку, лишь укрепляли это желание, а августовский путч подвел к черте, на которой надо переходить к действиям.