Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 24

Татарков был не в духе. Даже нет, не верно. Когда генеральный бывал не в духе, он выражал это так и с такой энергией, что стены кабинета тряслись. Но это его состояние всё же входило в какое-то понимание его реакции на что-то из ряда вон выходящее. А тут…

Когда в кабинет вошёл начальник горного цеха, генеральный директор не поднял головы, не кивнул на приветствие, а сосредоточенно продолжал что-то читать и писать. И Николай Митрофанович принуждён был выстоять минут пять у двери кабинета, как школьник в учительской.

После некоторого томления Дончак прошёл к стульям, в длинном ряду у правой стены, и присел на первый.

На дворе стояло весеннее долгожданное тепло. Слабый ветерок пошевеливал тяжёлые шторы на открытых окнах. Татарков сидел за столом в рубашке с распущенным галстуком, с расстёгнутыми на груди пуговицами. Коричневый костюм висел сзади на спинке мягкого стула. Его молчание, казалось, ещё выше поднимало градус температуры в помещение.

Причину вызова Дончак знал, и догадывался, чем закончится их собеседование. Видимо – увольнением. По телефону ещё утром Татарков гаркнул:

– Ты начальником больше не работаешь!

А зная крутой и своенравный характер генерального директора, можно было не сомневаться в его угрозе. И уже остаток дня работал с таким настроением, как, наверное, приговорённый к каторге: знаешь, что приговорён, но не знаешь, когда будешь отправлен по этапу. До вечера его никто больше не донимал. Даже начала закрадываться надежда на помилование. Хотя бы частичное: выговор, лишение квартальной премии, которую, впрочем, давно уже никто не видели…

Но нет, не пронесло.

Звонок Нины Михайловны нагнал его уже на выходе из кабинета в конце дня.

– Николай Митрофанович, Родион Саныч тебя к себе кличет. К семнадцати сорока пяти. Прибытие обязательно.

– Понял.

В 17.45! А почему не в 18.00? За пятнадцать минут до производственного совещания? На которое, собственно, он и собирался отбыть. Интересно…

В 18.00 по понедельникам всегда проходили производственные совещания, – иногда их называли "трепаловками" или ППР – Посидели. Потрепались. Разошлись. В прямом и переносном смысле. Там и нервы потреплют и языки почешут. Есть на нём зачинатели, и есть последователи. Знали, что больше ложится на душу генерального. На этих заседаниях хозяин вёл себя демократично.

Татарков в общих чертах хорошо знал положение дел на всех заводах и в цехах, но иногда останавливался и на частностях. С разбора и положения дел на предприятие, заседание порой перетекало до банальных сплетен, анекдотических историй, отчего время совещания зависало на часы. Беседы заканчивались едва ли не к полуночи, и в большей части – ни о чём. Тем не менее, каждый из руководителей испытывал напряжение, поскольку генеральный мог в любую минуту изменить тему и пройтись по любому из присутствующих. Не расслаблялись.

И, что примечательно, кого бы не коснулся глас генерального, он обязательно находил поддержку, чей-то одобрительный взгляд или восхищённый возглас. Или насмешку, как на очередной забавный случай или анекдот, и редко – сочувствие. Да и нельзя было иначе, поскольку за всей строгостью, напористостью, эта планёрка представлялась чем-то полу драматическим представлением, где – гром и молнии, мгла и солнышко.

Дончак предполагал, что генеральный директор перед планёркой выпустит на нём "пар", пройдётся по мозгам, как бульдозер по вскрыше, и на этом ограничится. Мало ли какие недоразумения случаются на производстве. Надо уметь их принимать и понимать.

Бывает, и вспылишь, бывает, и отлаешь кого-то по работе, тем более вон какой воспитатель сидит на троне, пример для подражания. Потом отходишь, и всё продолжается дальше в настроенном рабочем режиме. До следующих упрёков или поощрений. Поощрения тоже специфические. Также и у генерального. Сейчас отлает, даст на перспективу настрой, и работай дальше, вдохновлённый и окрылённый. Коль сразу не издал приказ, то так и должно быть. По логике. Только надо переждать.

Николай Митрофанович не был говорливым, многословным, и потому больше слушал и на ус мотал.

С того момента, когда они вдвоём, он и Хлопотушкин, переехали из Тульской области в Татарково, в связи с закрытием там шахт, прошло уж десять лет. Когда-то они вместе окончили горный техникум, и на родных шахтах успели поработать бригадирами и мастерами. Но с развитием индустриализации и электрификации, уголёк со среднерусского плоскогорья постепенно стал менее востребованным, предприятия стали переходить на природный газ, а главное – залежи угля истощались, поэтому в родных краях работы для горняков не стало. Подались тогда кто куда, и они в том числе, в соседнюю область.

Татарков принял их мастерами в горный цех. Но вскоре Хлопотушкин был назначен в цех "известняковой муки", представляющий собой небольшую установку из двух шаровых мельниц, сушильного барабана, газовой печи, четырёх спаренных циклонов, шнеков, двух силосных ёмкостей-башен. И пыльный, заваленный отсевом, просыпями муки – рабочий беспорядок.

С уборки помещения он и начал. За каждой сменой закрепил определённый участок по уборке, и методично люди убирали свои территории, а далее поддерживали лишь порядок, в конце смены сметая с оборудования и с полов насевшую за восемь часов пыль. Через две-три недели в цех приятно было войти и, следовательно, работать в нём. Оборудование покрашенное, чистое. Уютными стали и рабочие места. А вскоре к нему пристроили и второй цех, но уже с молотковой мельницей.

Через год и Дончак стал руководить горным цехом. До назначения он работал старшим мастером, и, зная немало подводных течений, в структуре руководства ТКУ, позже ТПКа5[1], не очень стремился занять эту почётную должность. Поскольку у Татаркова почти все начальники цехов исполняли роль "мальчиков для битья". Но директор умел и уговаривать. И проводил эту агитацию едва ли не от имени трудового народа и велению партии родной. В итоге, "мальчики" расслаблялись, а там уж – кому как повезёт. За пять лет работы в должности, всякого пришлось пережить. Благодарности имел, в виде одобрительного похлопывания:

– Работай Дончак, работай… Не на меня работаешь, на страну.

Или внушений, которые поддерживали дух и воспитывали о понятие «насущного момента». На этом и держалась дисциплина, и выполнялись объёмы вскрышных работ, и объёмы добычи известнякового камня.

Конечно, цех головной, от его работы зависит производство щебня, известняковой "муки", то есть работа ДСЗ6[1]. Следовательно, и заработная плата. Но ежегодные, квартальные и месячные встречные планы, «единогласно» принимаемые коллективами, для производства становились обременительными, неподъёмными. А технические и энергетические возможности ДСЗ оставались прежними. И чтобы не отставать от планов, приходилось заводу сокращать сроки капитальных и текущих ремонтов.

А, как известно – где тонко, там чаще и рвётся. Завод при таком напряжении немало терял, не укладывался в дневные нормативы рабочего дня, суток. И рабочих пятидневок стало не хватать. Директор её увеличил вначале на один день – субботу, а там стали прихватывать и воскресения. Компенсировал же за счёт двойной оплаты и отгулов. Отгулы опять же предоставлялись в рабочие дни, отчего в цехах работало вместо восемнадцати человек в смену – вдвое меньше. А оплата – сухой оклад, без премий, переработок.

Но это трудонапряжение уже не учитывалось, однако вызывало раздражение у рабочих в цехах, как на ИТР, так и на самих себя, между рабочими, работать за себя и за того парня – это понижало энтузиазм. Пропадал социалистический принцип «каждому по его труду», вносило сумятицу.

На высказанные недовольства отвечал заносчиво:

– А как я работаю? Субботы и воскресения… Без отгулов и доплат.

Изнашивалось не только оборудование, но и людские духовные ресурсы. Рабочие высказывали недовольство мастерам, начальникам цехов, те – директору ДСЗ, Пьянцову. Директор, естественно, замыкал на себя. Или изредка в виде примечания к напряжённому графику работы оборудования завода: как износ агрегатов, недостаток запчастей и в конце… недовольство рабочих.

Выслушав, Родион Саныч подводил итог:

– Не будут дробилки работать, рабочие, пойдёте сами с кувалдами бут долбить. Вы меня поняли?.. – и добавлял уже примирительно. – Если не будем планы выполнять, то знаете, что из меня сделают?.. А я из вас. Думать надо. Думайте! И рабочих заставляйте работать. Нечего рассусоливать. Воспитывать надо на труд, отдыхать потом будем. («При коммунизме», – дополняли его мысль руководители цехов и заводов.) У вас под руками все рычаги. Я даже таких не имею…

И это повторялось на каждой планёрке или на производственном совещании. Руководители цехов и заводов оказывались между молотом и наковальней. И молот этот был весьма тяжёл.

Чтобы избегать его ударов, приходилось идти на увещевания, просьбы, на обещания, которые зачастую оставались пустыми, что приводило рабочих к раздражению. Ибо материальные стимулы давно уже стали главной составляющей в жизни советского человека, на которой теперь держится вся Советская власть, плюс электрификация, химизация, цветная и чёрная металлургия, строительство и горнодобывающая отрасли…

И вот вчера, в воскресение, рабочие просто не вышли на работу, за исключением мастеров. А один-два, включая и начальника цеха, бригаду не заменят. Следовательно, сутки простоял ДСЗ. Демократизация в действии…

По Татаркову: бардак, хаос, беспорядок.

Николай Митрофанович, когда понял, что горняки не выйдут на работу, сам уехал из цеха, в душе даже был доволен таким оборотом дела – наконец-то хоть эти полдня отдохнёт. Конечно, надо было доложиться. Но Пьянцов отсутствовал, отпросился в Тулу, не то в гости к тёще на блины, не то к брату жены на самогон. Скорее придумал предлог, и Татарков отпустил. Он тоже не без понятия, давал изредка передохнуть руководителям среднего звена. Потом отработают…

Но докладывать генеральному – это значит, на весь оставшийся день обречь себя на лихорадку, без температуры будет трясти. А так, формально, начальник цеха защищён субординаций, не действует через голову, тем более начальника цеха никто не уполномочивал. А главный инженер Крутиверть, человек новый, подставлять не хотелось. Пусть обживётся, осмотрится. Тем более, в любом случае, отвечать начальнику горного цеха.

Все знали, что Татарков работает без выходных. По крайней мере, в субботу целый день до вечера, в воскресение – до трёх-четырёх часов дня обязательно. Но основная причина была в другом – в Дончаке сработала пружина усталости. Устал ходить и уговаривать людей. Поддерживать их дух двойной оплатой, которая действовала на них так же, как красная тряпка на быка. Двойная оплата начислялась на «голый» тариф, а не на общий заработок, следовательно – рабочие получали копейки. Выходило – и заработать не заработаешь, и выходные пропали. Но, зато в полной мере заслужит почётный орден «Сутулова» и доброй порции раздражения и неудовлетворённость работой.

Пообщавшись со сторожем Горного цеха и ЦПД7[1], в обязанность которого входила также и охрана здание управления цеха, Дончак на старом мотоцикле «Юпитере» укатил, но не домой – на рыбалку. Это был и его протест против нарушения КЗОТ, права гражданина СССР на труд и на отдых, – в Республике давно уже установился местный устав. Дончак понимал и то, какие будут последствия, поскольку закон на труд и отдых у Татаркова свой. Однако характер проявил, уехал подальше от дома, чтобы его не смог найти ни глаз, ни окрик генерального. Хотелось спокойно дожить до понедельника, а там – будь, что будет.

И вот, последствия обозначились. Но, похоже, не все. Татарков такие дела молчанием не обходил. А раз молчит, значит думает. Или уже что-то придумал…

Может самому дошло до сознания, включило понятие? Пружина иногда и в обратную сторону срабатывает. Нельзя её сжимать до бесконечности. Надо видеть причины и выходить из них. По государственному решать задачи и не одним днём, или месяцем. Нельзя же путём выкручивания рук, вытягиванием нервов и принуждением выполнять план и соцобязательства…

Много передумал Дончак за эти пятнадцать минут, украдкой посматривая на Татаркова. Но не мог понять он «насущного момента». И терпеливо ждал.

Наконец Родион Александрович перестал писать. Сложил листы в красную папку, закрыл её. Поднялся. Застегнул пуговицу на рубашке, подтянул галстук, но не высоко, до расстёгнутого ворота. Одел костюм.

Взяв со стола папку, пошёл к двери кабинета. Проходя мимо Дончака, коротко бросил:

– Пошли…

Совещание инженерно-технического руководства проводилось в конференц-зале управления комбината. В ожидании генерального в аудитории стояли терпеливый гомон, говорок, иногда смех. За столом президиума сидели парторг предприятия Тишкин и председатель профкома Горбунков. И хоть решались вопросы сугубо производственного характера, однако без столь представительного президиума они не обходились.

При появлении генерального директора аудитория примолкла.

Татарков прошёл на забронированное ещё двадцать пять лет назад место в центре президиума, выдвинул стул и по-хозяйски расположился между общественными деятелями.

Дончак, войдя в зал и бегло оглядев его, нашёл для себя пустующее место в спаренных рядах кресел. Направился к нему. Но его остановил голос Татаркова.

– Дончак, а ты куда?

Николай Митрофанович приостановился, воззрел на него смятенный взгляд.

Татарков раскрывал перед собой красную папку.

– Так, товарищи, начнём совещание. И вот с чего. Вы уже слышали о чепе в горном цехе. О срыве производственных работ на ДСЗ, что поставило под угрозу выполнение государственного плана. Следовательно, и получение продукции – щебня, муки, и под угрозу поставлены прибыля́ и зарплата?..

Зал молчал. Татарков не получив ответа, продолжил:

– То есть на нашем предприятии, а именно на ДСЗ, произошёл саботаж. Я как, правильно называю? Я вещи своими именами называю? – повернулся к членам президиума.

Как парторг, так и профорг выразили ответ неопределёнными телодвижениями, плечами, головами, чего для генерального, видимо, было достаточно, и он продолжил:

– И виновником этого преступного акта, и я, не сомневаясь, скажу, что организатором его стал, вот этот горе-руководитель, – ткнул пальцем в сторону Дончака, застывшего на средине конференц-зала, между столом президиума и первым рядом кресел. – У меня есть два решения по нему. И я ими хочу поделиться с вами. Как скажете, так и поступлю. Будем решать это дело демократично, идя в ногу со временем. Первое – отдать Дончака под суд. Пусть сила советского закона воздействует на него в полной мере. Поскольку в советском обществе такое не позволительно, и должно быть наказуемо. Как товарищи, поддерживаете такое предложение?

Товарищи единодушно промолчали. Ибо, если судить за подобные саботажи, то праведники здесь могут оказаться в меньшинстве.

Партошкин, начальник энергоучастка, подал реплику ломаным языком:

– Огласите, пжалуста, весь список, – подражая алкашу из кинофильма «Напарник» Леонида Гайдая.

Его реплика привела аудиторию в тихое движение, она дружно вздохнула.

Татарков тоже хмыкнул.

– Хорошо. А второе… Предлагаю взять этого раздолбая на поруки. Я снимаю его с должности начальника горного цеха. И, слышь, Хлопотушкин, перевожу к тебе в цех. Найдёшь куда его пристроить? Ты слышишь?

Начальник цеха "Муки" привстал.

– Слышу, Родион Саныч.

– К тебе на перевоспитание, как к земляку. Сделай из него человека.

– Ты его к шаровой мельнице прикуй! – вновь вставил реплику Партошкин.

В зале вновь оживились, засмеялись.

Родион Саныч поддержал:

– Вот-вот. Приказ и его преамбулу я зачитывать не буду, он вам и без того понятен. – И к Дончаку: – А теперь иди отсюда, и не мозоль мне глаза!

И не дожидаясь, когда бывший начальник горного цеха покинет зал, спросил аудиторию:

– Я правильно поступил, товарищи?

– Как всегда! – ответил за всех Партошкин.

В голове Дончака, как в грохоте, гулко затрещало. Он спешно вышел. Но, уходя, успел заметить взгляды кое-кого из присутствующих. Они были разных оттенков – от сочувствующих до иронических. Последних, кажется, больше. Но он принял их не на свой счёт, а над ситуацией и над иронией Партошкина.

Выйдя из управления предприятия, Дончак остановился на широкой площадке крыльца второго выхода в торце здания, напротив которого через площадку и дорогу стоит Универмаг «Татарковский». Тёплый весенний воздух показался прохладным. Николай Митрофанович привскинул назад на плечи пиджак и оттянул на груди рубаху, она прилипла к телу. Достал пачку с сигаретами и вытряхнул стволик одной их них. Стал прикуривать, но спичка от первого же удара о коробок сломалась. Достал другую. Но и та оказалась не прочной, от удара о серник головка её отлетела в сторону.

Да чтоб тебя!..

Он сунул коробок в карман. Сигаретку, взяв в кулак, стал спускаться с площадки крыльца.

Уже на последней ступеньке расслышал голос, с ним кто-то поздоровался. Обернулся. Возле него стоял Шилин.

– А, привет, Паша.

– Привет, говорю. Не слышишь?

– Да уши щебнем засыпало, оглох.

– Татарков у себя, не знаешь?

Вместо ответа, Дончак попросил прикурить.

Шилин не курил, но спички всегда имел при себе, так как они нужны были и на даче, и на пастбище, чтобы иногда соорудить костерок. Шилин был в старых побитых ботинках, в поношенных рабочих костюме, брюках. Лысину прикрывала серая от времени кепочка. На брюках – приставшие колючки травы. Видимо, зашёл в управление прямо с пастбища.

Затянувшись глубоко табачным дымом, Дончак прикрыл, как от удовольствия, глаза, подняв лицо к небу. Шилин терпеливо выжидал.

Николай Митрофанович, сделав несколько затяжек, приходя в себя от суда ППР, с раздумчивостью сказал:

– Он на совещании, на ППРе. Ты к нему сегодня не лезь, – вновь затянулся сигаретным дымом. – Хотя… – дёрнул плечом, – сегодня милосердия у него сверх всякой меры. Ты к нему зачем?

– Да-а, – не определённо протянул Палыч. – Надо…

– Не советую.

Дончак сошёл со ступеньки и направился на Октябрьскую улицу домой.