Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 40

Полуподвальное помещение, в котором разместился магазин, большое, не менее ста квадратных метров. Даже прилавок, а за ним отдел для товара и продавцов не ущемляли его пространство. По прикидкам организаторов, зала должно вполне хватать для покупателей.

Прилавок был собран из трёх канцелярских спаренных столов под общей полиэтиленовой плёнкой и серой бумагой, которая свисала и закрывала столы до пола, как занавес. Чувствовалось, помещение оборудовано временное, полуподвальное, подоконники которых находились на высоте человеческого роста.

В рабочем торговом отделе стоял горизонтальный холодильник, но привезённых тушек кур было явно больше, и они не вмещались в него. Ящики с ними стояли пирамидами один на другом.

В ассортименте были и свежие тушки кур и копчённые, также отдельные их части тел, от бёдрышек до крылышек, а также сердца, желудки. Копчёная продукция была дороже едва ли не вполовину, но выглядела аппетитно, в необычном африканском загаре, поджаро, с лоснящейся маслянистой корочкой.

Кроме кур, в магазинчике было и масло: сливочное, и подсолнечное в бутылках. Крупы: от перловки до гороха. То есть в нём было всё то, что имелось ранее в магазинах и свободно. Но дефицит порождает ажиотаж, опасение за будущий день.

Продукцию вносили с другого конца цеха, через первый этаж. Грузчики из числа работников комбината. И на эту временную работу они шли с охотой и почти добровольно. Это не в склады СМУ, РСУ и не на центральный склад, где кроме железа, горбыля и щебня, нéчего на зуб взять. Тут же открывались перспективы не только зубу, но и желудку.

Грузчики, пронося товар, сквозь очередь, которая начиналась на входе в здание со двора, покрикивали:

– Разойдись! Посторонись! Дорогу кормильцам!

И в их окриках слышались нотки озорства, торжественности, хозяйской грубоватости. И перед ними публика сужалась, создавая коридор. Люди наступали друг другу на ноги, поругиваясь, шутили, гудели не громким гудом.

Когда пришли на "отоварку" Шилин, Притворина, их коллеги по цеху "Муки" стояли в коридоре в полутора метрах от заветной двери в подвал, в зал магазина. Коллеги протиснулись к ним через толпу, под огнём недовольных взглядов. Хотя их обладатели, так же принимали к себе в очередь своих товарищей. Но свои – не чужие.

Из посёлка шли на отоварку и ехали на велосипедах, на попутном транспорте, на служебных автобусах пенсионеры, а также и рабочие, кому предстояла выходить в ночную смену. И этим, одиноким, было особенно обидно, когда мимо них прошмыгивал кто-то без очереди. И они возмущались:

– Вставайте в очередь, куда прётесь!

– А я уже в очереди! Вон она где… – показывала вперёд на дверь отоварки Притворина, и невозмутимо прокладывала грудью дорогу.

Пробравшись к Угаровым и слесарям ремонтной бригады, Нина и Шилин облегчённо вздохнули.

– Вселенское столпотворение, а не отоварка, – проворчала Притворина.

– Это да, – согласилась Зина. И обеспокоенно добавила: – Говорят кур мало. Может не хватить.

– Завтра тогда с утра приеду очередь занимать.

– Так отоварка работает с трёх часов.

– Ну, с обеда.

– А вы вроде бы своих курочек в сарайке разводите?

– Да кого там… – отмахнулась Нина. – На прошлой неделе трёх штук украли. И до этого две. А их всего-то было семь штук. Да и кормить ведь тоже надо чем-то, а зерно, вон, тоже в копеечку. И крупы не всегда возьмёшь. Смех и маята. Хлебом кормим. Хорошо, вон, Палычу. У него козы зерно не клюют, – кивнула она на мельника, усмехнувшись.

– Ага, хорошо. Тоже на даче днюю и ночую.

– Что, жена прогоняет? – вступил в разговор Казачков.

– Ага, если бы. Тоже, того гляди, хамло бесстыжее заберётся. Счас же у людей не стало никакого понятия. Вот и сплю в обнимку с дубинкой, да за голяшкой нож придерживаю.

– Ну, ты, Палыч, рыцарь! – с нарочитым удивлением воскликнул Угаров.

– А ты, Угар Петрович, не смейся. Тут будешь лыцарем. Жизнь заставит.

– Всё правильно, Палыч, – поддержала Нина, – бей их, чертей бессовестных, чтобы другие оглядывались.

– За это и посадить могут, – сказал Ананьин, механик цеха.

– Это за што, за моё же собственное? Я за чужим не лезу, но и ко мне не лезь. А полез – получи.

– Вот за это и посадят, – с усмешкой настаивал Угаров.

– А ведь, Палыч, точно, – продолжил механик. – Ты этого бессовестного должен любезно проводить из своего двора, или попросить его, чтобы он покорно дался себя связать, и тогда уж сдать его в милицию. Тёпленьким и покорным. И только. По-другому – тюрьма.

– Это ж где ж такая насмехаловка прописана?

– В нашем законодательстве. Не веришь, съезди в город на консультацию к юристам.

– Вот те, ёлки-моталки! – обескуражено воскликнул Шилин, и стоящие рядом очередники рассмеялись. – Мне может ему ещё и полянку накрыть?

– А что, хорошая мысля. Напоил грабителя до чёртиков, и он весь твой. Тут его милиция точно повяжет.

– Ага, если её не забудешь угостить, – поддакнул кто-то из очереди.

Из подвала выходили потные и счастливые отоварившиеся покупатели. В руках несли по две полиэтиленовые сумки местного производства цеха "пластмасс" и "науки". Сумка четырёхслойная, широкая, как торба, в которую запросто может вместиться ведро картошки, а то и больше.

Отоварившихся спрашивали:

– Вы не всё там расхватали? Нам-то оставили?

– Хватит всем. Говорят, ещё подвезут. Льва-Толстовкий птичник на конвейер поставили. Курочки только успевают нестись, коптиться и к нам прикатиться, – весело балагурили покупатели.

– А масло-то ещё есть?

– А вот насчёт масла не скажу. Пока есть, вроде.

В коридоре было жарко. Люди стояли в нём: кто-то в рабочей одежде, кто-то в повседневной. Последние старались обособляться от рабочих, поскольку у них была спецовка не первой свежести, у некоторой этой свежести или чистоты не было со дня её трудового стажа. Но обладатели этого наряда чувствовали себя вольготно и не больно-то сторонились тех, кто стоял за ними или перед ними в домашней одежде.

Одного парня толкнула в спину пожилая женщина, видимо, пенсионерка.

– Да што ты вертишься? Всю меня уже измазюкал!

Парень обернулся, бросил на неё снисходительный взгляд.

– А ты что сюда припёрлась, на банкет что ли?

– На банкет. С тобой вот танцевать.

– Вот и танцуй.

– Я такому танцору давно бы яйца выкрутила!

Раздался дружный хохот. Парень смутился.

– Вот и стоит тут чего-то, вот и вертится.

– Ты, Серёга, поосторожней с ней, – подал голос Шилин. – Она, ето, слов на ветер не бросает. Не одну, поди, сотню жеребцов кастрировала и боровов тоже. Правда, Вера?

– Правда, Жень, правда. Вертится, как на гребешке вошка, – ворчала женщина, отряхиваясь. – Всю измазюкал, окаянный. С автобазы что ли?

– Ну…

– Вот только там такие чумазые.

Виновник отодвинулся от женщины и присмирел.

Шилин знал женщину – ветеринар. Она когда-то работала на конном заводе, потом в отделении совхоза Горбёнки, и на пенсию пошла уже с ТКУ, где несколько лет отработала ветеринаром на подсобном хозяйстве. Павел Павлович не однажды обращался к ней и по вопросам прививок своего козьего поголовья, и по вопросу той же кастрации боровов, баранов, козлов, которых держал в разное время. Поэтому знал и биографию этой женщины.

– Вера, иди к нам. А то эти чумазые тебя там затрут.

Вера без жеманства и отговорок прошла вперёд очереди к работникам цеха "Муки", которые стояли уже у двери торгового зала. Она первой и спустилась в него по каменным ступеням.

В торговом зале было ничуть не легче, возможно, даже хуже, – теснота и духота, замкнутость пространства. Окна находились высоко и открывались только верхние фрамуги, при помощи шнуров, которые отсутствовали. Здесь все потели, и продавцы, и посетители. И потому все как будто бы находились в сонливом анабиозе. Едва, казалось, шевелились продавцы, едва двигалась очередь. Единственное, что немного оживляло эту среду, это громкий Колин голос. Он по своей придурковатости и простоте фантазии время от времени покрикивал на продавщиц и на рабочих.

– Я с вами што тут?.. А? Насучный момент не чувствуете? Нет, так дальше дело не пойдёт, раздолбаи! Нет, вы поняли меня, об чём я?

Понимая, кому Коля подражает, люди посмеивались. И подбадривали его:

– Так их, Николай! Пусть пошевеливаются.

– Строй их! Ты там у них за генерального, али как?

И Коля старался. Сам ворочал ящики с тушками куриц и подгонял своих напарников, троих рабочих посланных, как и он, в магазин с разных производств на ответственные работы. Но если для него принести ящик с улицы из машин или переставить с одного места на другой не представляло большого труда, то его напарники ящики перетаскивали на пару. И он на них ворчал:

– Савсем поистрепались, жеребцы! На куриц сил не хватает. Меньше на молодок тратьте. Я им такую ответственную работу поручил, а они, ишь, тут. Завтра я вас всех в горный цех сошлю. Будете у меня там бут кувалдами крошить, силу нагонять. Раздолбаи…

– Ладно тебе тут. Орать-то, – осаживали его рабочие. – Начальник сыскался.

– Ты мне поговори, поговори. Шевелись. Не то, как приставлю к тебе Подгузника, живо хавальник прикроешь. Ишь, разговорился. Не-ет, так дело дальше не пойдёт.

– Увольняй их, Коля, увольняй, – смеялись очередники.

– Вы слышите, что народ подсказывает? А он не дурной. Но и я не раздолбай. Не я буду, если я не наведу здесь порядок… Выгоню, как из колхоза выгонял, к чёртовой матери.

– Слышь, наводило? Мы тебе сейчас сами наведём дорожку отсюда! – прикрикнул рабочий с механического завода. Голос у него прозвучал грубо со злом.

– А вот этого не надо, – дрогнувшим голосом проговорил Коля. – Меня сюда партия направила и сам Родион Ляксандрыч. Я тут по заданию. Так што не имеете права.

– Тогда примолкни.

Коля замолкал. Но ненадолго.

Вскоре подошёл трейлер из Льва-Толстовской куриной фабрики, и рабочие вновь стали его разгружать. Продукцию: тушки свежие и копчённые, ножки, крылышки, сердечки, желудочки, – носили в ящиках через толпу очередников, начиная с улицы.