Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 26

В пультовой второго цеха зазвонил телефон. В "аквариуме" находились Ефросинья Разина и Антонина Серёгина. Тоня подняла трубку.

– Да, пультовая.

– Здравствуйте. Это вас беспокоят из объединённого профкома, – слышался из трубки женский голос.

– Да-да, слушаем… – Серёгина подала знак Разиной, чтобы та прикрыла дверь пультовой, шумно.

Разина встала из-за "обеденного" стола, сделала два шага и, выдернув из-под ручки двери швабру, подпирающая её. Прикрыла двери – шум от мельницы снизился. Серёгина тем временем ручкой громкости выключила радио, которое стояло на втором столике рядом с телефоном. Над ними на металлических щитах находились приборы КИПиА.

– Напомните Хлопотушкину и Ананьину, чтобы сегодня в четырнадцать ноль-ноль были на заседании объединённого профкома, – едва ли не по складам проговорила женщина вкрадчивым голосом. – Запомнили? А лучше запишите.

– Запомнили и запишем.

Антонина подтянула к себе журнал оператора и стала записывать сообщение.

– Что там? – спросила Ефросинья, когда Тоня положила трубку на телефон.

– Объединённый Профком сегодня. Просят руководство наше прибыть на это мероприятие.

– Да они и без их напоминаний знают. Ещё с утра Виктор Михалыч Ананьина предупредил тут вот, в пультовой.

– Ну, одно дело, когда меж собой, другое – когда телефонограмма.

Разина согласно кивнула.

– Тряпки делить, машины, машинки, гальнитуры как квартирные, так и нательные, дамские, – "гальнитуры" назвала в шутки, по-бабушкиному, по-старинному, и усмехнулась.

– На этом профкоме должны и квартиры распределять. У восьмого дома по улице Строителей уже зону сняли.

– Нашему цеху-то, что достанется, нет?

– Должно. Дом большой девять, не то десять подъездов.

– Так и комбинат не маленький. Смотри, сколь народу понаехало. Только у нас в цеху, считай больше половины пришлых. А на керамике, кирпиче, на мехзаводе, в «Науке», на стройке в СУ и СМУ, в гараже… А сколько ещё в колхоз запрягли. Для всех одной крыши мало будет.

– Так там, на подходе, шестой дом. И по Первомайскому микрорайону разбивают планировку. Два уже заложили, и детский садик – четвёртый уж. Растёт республика Татаркова.

– Да, растёт… – с какой-то внутренней грустью проговорила Разина и пошла открывать дверь пультовой, стало душно.

Антонина наклонилась над журналом, дописала телефонограмму. Глянула на часы на руке – 9.45.

– Ладно, я пошла к механикам, передам сообщение. Хлопотушка наш отъехал, так хоть Ананьина предупредить.

– Да он ненадолго, скоро будет.

С бункеров спустилась Зина Угарова. В пультовой застала Разину.

– А куда это все разбежались? Чай-то пить будем?

– Будем, – Ефросинья кивнула на журнал. – Вон, сегодня профком, квартиры распределять будут, вещички. К праздничкам Родион Саныч народ всегда радует. Как товарищ Сталин когда-то, после войны. Вы-то какие по очереди на квартиру?

– В это распределение не попадаем. Может быть, в следующее.

– Вы год-то уже отработали?

– Восемь месяцев и восемь дней.

– О, какая точность, как при беременности, – усмехнулась Разина.

– Так будешь считать и месяцы, и дни, – Зина сняла с головы платок, стряхнула его за дверью пультовой и стала им обтирать лицо, круглое, простоватое.

Пультовая представляла собой будку из дерева, обитое листами фанеры изнутри и снаружи, утеплённая блоками пенопласта между ними, покрашенная зелёной краской, теперь уже ставшей буро-зелёной. С трёх сторон – широкие окна, четвёртая глухая, за её стеной находилась щитовая, из которой в пультовую выведены окошечки приборов. В одном из них большом, по центру щита, колебалась стрелка на оси, показывая загрузку отсева на мельницу. Этот прибор был копией того, что стоит на щите в третьем цехе. Два других – регулятор нагрузки бункеров, и потенциометр показывали температуру в печи.

За помещением пристало название "аквариум" из-за обилия стекла на стенах и двери. На правом окне, на узком переплёте, висело зеркальце величиной 10х15 сантиметров. Зина, глядясь в него, приводила лицо в порядок.

– Ну, что Хлопотушка тебе пообещал? Отпустит вас на первомайские праздники домой? – спросила Фрося.

– Не знаю. Утром спросила, сказал – подумаю.

– Да-а, этот метод решения вопросов у нас входу. И в большом, и в малом, – и добавила с сомнением, – вряд ли… Первомайский праздник – это такое мероприятие…

– Вы-то пойдёте на демонстрацию?

– А то как же. Без нас с тобой она никак не состоится.

– Ну, без меня, положим, и обойдётся…

– Эка, – усомнилась уже твёрже Фрося, – не обойдётся.

– Ну, уж конечно…

– А вот увидишь.

– Хм…

– Я не шучу. Это не на картошке. Тут он вас с Сашкой при любых обстоятельствах от демонстрации не освободит, то есть не выгонит, как из колхоза. Забыла, какой он бывает, когда грозный. Так что, в первых рядах со своим Шуриком маршировать будете.

– Ага, счаз! Прям так и разбежались, – усмехнулась Зина.

– Побежишь. Ещё и у меня флажок отнимешь.

Угарова рассмеялась.

– Вижу, здорово вас здесь Татарков отрепетировал.

– Смейся, смейся. Что-то ты не больно-то выступала, когда он нас на площади у поссовета перед всем народом огребал. А счаз вона, от-ре-пе-ти-ро-вал… Осмелела. Ты на время прикуси язычок, пока квартиру не получите, да ещё какие-нибудь вещички: гарнитуры спальные да комнатные, дачу, может – машину. Хлопотушкин хоть и хороший мужик, да кроме него тут есть кому пошептать. Не то, так и будите сидеть в своей общаге до морковкиной заговены. Или до свистка рака, что за горой. Да ещё вопрос: то ли свиснет, то ли нет?

Зина посмотрела на Фросю внимательнее. Слова Ефросиньи Степановны её насторожили. Если раньше представление на площади ей показалось очередным анекдотом, нелепицей ‒ бывают заскоки у людей разного уровня, ‒ то тут в ней шелохнулось беспокойство. Шутки шутками, а могут быть и неприятности. Фрося здесь двадцати лет отработала, просто так звонить не будет.

– Хорошо, Ефросинья Степановна, приняли к сведению.

– В принципе, Татарков не столь вредный, но памятливый. И если что сказал, даже вопреки здравому смыслу, всё равно будет дожимать своё, не спустит. И какие бы порядки он не установил, нам их не сломить. А он может. Не всех разом, но по одному, как прутик в метле. А с такой шолупонью, как мы с тобой, и глазом не моргнёт. Поэтому – приспосабливайся. А получите квартиру, тогда кочевряжьтесь. – И уже примирительно сказала: – Ну, ладно. Я пошла чайник ставить, ты тут присмотри. Скоро Тоня придёт, к механикам пошла. Холодец в транспортный цех ушёл, узнать, когда машины будут. Муки уже набили под завязку в силосах, а машин нет, не отгружают. Тоже видимо, на первомайскую демонстрацию собрались, поддают где-нибудь.

– А где Платон, Вова Астахов?

– Платон на шаровых мельницах. Вовка по силосам лазит, ищет, куда можно ещё муку набивать, переключается на силосах. Придут скоро.

Зина, прежде чем присесть к столу, к радиоле, оглядела щит. Три прибора: нагрузка мельницы, температура мельница и температура в печи – фиксировали устойчивые показания. Одна лишь стрелка на приборе с круглым циферблатом качалась, по нагрузке. По амплитуде её можно было судить о степени загрузки на мельницу. Вроде всё спокойно.

Зина села к столику с телефоном и включила радио.

"…Не думай о секундах с высока. Настанет время, сам поймёшь, наверное…" – пел Иосиф Кобзон, и она, мысленно, подхватила песню из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц давно занимал её воображение, как, впрочем, не одной сотне её соотечественниц. Которые готовы были бы с ним поделить место в купе, как та бабка, да свалилась со второй полки вагона. Зина усмехнулась анекдоту, – придумают же…

На чаепитие все разом собраться не смогли, у каждого были причины. Но Холодцова дождались. Забежал на несколько минут и Хлопотушкин, приехав откуда-то. Ему Серёгина поставила отдельный стакан, предварительно ополоснув его кипятком из чайника. Выйдя из аквариума, выплеснула смыв на плиты пола. Из заварничка и из чайника налила в него чай. Придвинула две пол-литровые баночки с варением, положив на одну из них чистую чайную ложечку.

– Пейте на здоровье, Виктор Михайлович, – сказала она. – Варенье клубничное и яблочное, прошлогоднего урожая.

– Спасибо, Тоня, – поблагодарил Хлопотушкин. – Богато живёшь. Мы уж свои почти доели.

– Да тут и моё и Фросино. Есть ещё. До нового урожая должно хватить.

Перебил их разговор Холодцов.

– Так это, легковых-то машин много пришло на комбинат? – спросил он.

– Не то шесть, не то семь, как говорят.

– На какие заводы, не знаете?

– Сегодня огласят. Что, купить собираешься?

– На какие шиши? Шурин гоношится.

– Мне бы стиральную машинку, – не то спросила, не то довела до сведения Серёгина.

– Говорят тоже, штук семь пришло. Буду на цех просить. Тем более он на собрание нам кое-что обещал, как передовикам.

– А я бы не отказалась от спального гарнитура, надоела панцирная сетка, – проговорила Разина.

– Забудь пока Ефросинья Степановна, – успокоил её начальник цеха. – Он тебе картошку долго помнить будет. Может к седьмому ноября что получится.

– На демонстрацию-то идём? – спросил мастер.

– А то как же. Идём. И в полном составе. Как передовики производства – по нам теперь весь комбинат будет равняться.

Высказывание Хлопотушкина восприняли каждый по-своему, кто с иронией, кто серьёзно. Оно прозвучало с неопределёнными интонациями.

Зина Угарова забеспокоилась, спросила:

– А нас с Санькой, отпустите домой?

– Отпустить отпустим. Но надо подумать, как это сделать, чтобы вас отпустить и вам не навредить, да и самим не подставляться. Пока ещё не знаю как, но подумаем.

– Но у Сашки там, целая неделя отгулов почти.

– Знаю. Мне вас лучше было бы в другую любую неделю отпустить, чем на майские праздники, равно как и на ноябрьские. Так вам ведь праздники подавай.

– Так хотелось бы…

– Оно понятно.

В радиоприёмнике тихо зазвучала музыка, затем песенка:

"Малиновки заслышав голосок, припомню я забытые свиданья…"

Виктор Михайлович, кивнув на приёмник, в шутку заметил:

– Малиновка зовёт?

– Не зовёт, а зовут, Виктор Михайлович, мать с отцом. А у Саньки мать одна. И попроведать надо и помочь.

– Ну, хорошо, придумаем что-нибудь. К вечеру определимся.

– Так вы же с Ананьиным на профкоме будите.

– Ну, тогда до утра. Время есть ещё. А ты, Миша, – обратился он к мастеру, – подумай, кто за транспортёрами эти дни приглядывать будет?

– Да вот, они и будут, – кивнул Холодцов на Разину и Серёгину. – Да я когда, и Платон. Кого ещё, где брать?

– Справитесь? – Хлопотушкин обвёл взглядом присутствующих.

– Так как же ж, постараемся, не впервой, – ответила за всех Разина.

– Вот и хорошо. Взаимовыручка – это показатель слаженности в смене, доброго отношения друг к другу. Похвально. Тогда я спокоен.

Хлопотушкин допил остывающий чай, поставил стакан к баночкам с варением.

– Спасибо, хозяюшки, – поднялся и направился к двери.

– Не за что. Заходите, всегда напоим. На воду мы щедрые.

Приостанавливаясь у выхода, начальник цеха сказал, обращаясь к мастеру:

– Я в управление ДСЗ, к Пьянцову. Скоро буду.

– Понял, – ответил мастер, а женщины кивнули.

Зина, после ухода начальника цеха, обвела коллег взглядом и сказала:

– Бабоньки и тебе, Миша, – спасибо вам.

– Пожалуйста, – ответил Холодцов, – только и ты не подведи нас.

– Чем же?..

– Там, на Узловой на радостях железнодорожную станцию на сувениры не разберите. А то ведь всей сменой потом не расплатимся.

Женщины рассмеялись, а у Зины глаза намокли.

Холодцов на вид простоватый, даже немного чудаковатый, но шутка, тем не менее, у него получилась весёлая и добрая.