Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 37

После праздника Шилин, почесав "репу", как он сам называл голову, направился на завод, в свой родной цех, как посоветовал на демонстрации Крючков.

К лучшему другу на приём не пошёл, постеснялся.

А куда деваться? Пенсия закончилась, пора дорабатывать трудовой стаж. Иначе …

Нет, можно было бы и на овечках, козочках выжить, да ведь неправильно поймут, пришьют тунеядство и сошлют куда-нибудь за территорию республики Татарково за сто первый километр. Или в ЛТП 9[1] по соседству. А он смолоду тунеядцем не был.

Антонина Серёгина вскинула глаза на ворота, – через их калитку в цех входил Шилин.

– Ба! Кого нам Бог послал! – изумилась она.

В "аквариуме" находились Однышко, Угарова, Разина и машинист первого цеха Платон Фёдоров. Готовились к обеденному чаепитию, поджидали мастера, засыпщика и сменного слесаря. На появление Шилина смотрели с удивлением и интересом. Полдень, тёплый и погожий, а он на заводе.

Шилин, проходя мимо молотковой мельницы, окинул хозяйским взглядом свою бывшую кормилицу. До перехода в третий цех, семь лет отработал и на ней. Как ответственного и передового рабочего Хлопотушкин с шаровых мельниц перевёл его на освоение нового оборудования, позже перевёл и в третий цех на большую мельницу.

Родное оборудование.

Но у квадратного короба, наполненного мукой, он приостановился: – что-то новенькое?

Ему навстречу вышли бригадир смены Валера Однышко и Платон.

– Чей-то тут? – спросил Павел Павлович, подаваясь к рабочим и протягивая им руку. – Привет!

– Здорово! – пожимая расслабленную кисть пенсионера, здоровались коллеги.

– А это, Палыч, теэнпэ, – с усмешкой ответил Фёдоров.

– Чё это?

Он подошёл в двери пультовой.

– Привет, бабоньки! Как живёте, можете?

– Да нам-то что, мы-т могём. Рассказывай, как ты можешь?

– Мочь, могём, да мало толку.

– Так что, выходит, совсем плохо?

– Да нет. Выходит хорошо, да заходит, ето, плохо.

Здороваясь, женщины шутили, смеялись.

– Что к нам завернул? Соскучился?

– Ага. Сплю и видю.

– Так переодевайся, дадим тебе кружку, и зарабатывай: детишкам на молочишко, да жене Луизе на капризы, – сказала Разина, кивая на корыто.

– Так чё тут? Зачем?

– Так приработок наш. Товары народного потребления. Смотри, у ворот мешки лежат с кулёчками, вот их и продаём. На то и живём.

– После обеда машина придёт, так подключайся и тебе перепадёт, – добавила Антонина.

– Чё кобенитесь? Правда чё ли?

– Ага, шутим. У нашего Родиона Саныча пошутишь. В прошлом месяце по одному корыту затаривали в сутки, теперь уж по два за смену.

– Поговаривают, и по четыре будем.

– И много платит?

– Как на паперти, и всё мелочью.

– Так послали б…

– Ага, пошлёшь. Ты знаешь, что такое саботаж, забастовка?.. – спросила Фрося. – А мы уже это проходили, знаем.

В пультовой засмеялись.

– Будешь с нами чаёвничать?

– Нет. Не счас. Мне Дончак нужон. Где он?

– Так у себя был.

– Ну, ладно, пойду до него.

Шилин поправил белую кепочку на голове и направился к двери, выходящая во двор цеха. Выход был между газовой сборкой, огороженной жёлтой сеткой и газовой печью. И с той и с другой стороны в них шумел в трубах газ.

Павел Павлович, выйдя из второго цеха, тут же повернул направо и вошёл в светло коричневую дверь первого цеха. Печь кирпичная покрашенная в светло–оранжевый цвет, находилась напротив двери, припахивая газком, тихо шумела. Сушильный барабан вращался, и в нём шумел отсев. Вращались и два барабана шаровых мельниц. В помещении цеха стоял монотонный тяжёлый гул от перекатывающихся в цилиндрических барабанах металлических шаров и щебня.

Шилин не спеша прошёлся по цеху, осматривая оборудование. Когда-то этому цеху он отдал свои лучшие годочки. И как так могло получиться, что на этих шарах он не заслужил льготной пенсии?.. Ведь Федя Борисов позже него пришёл в первый цех, а подошла пенсия – не задержали. А тут… И старше-то он был по возрасту тоже на два года.

Павел Павлович тяжело вздохнул. Обидно…

Выйдя из цеха, тяжело стал подниматься на третий этаж. Гул и грохот шаровых мельниц, теперь уже пригашенные дверью на выходе, остались позади, а к ботинкам как будто бы прицепились шары от мельницы. Даже не верится – что на них ли он прыгает и бегает по старому карьеру за козочками и овцами. Эх, ёлки-моталки…

Заслышав неторопкие шаги на лестнице, а потом и на площадке перед кабинетом, Дончак в ожидании посетителя поднял глаза от стола, на котором писал проект распоряжения по цеху на следующий день. И удивился. В кабинет вошёл старческой походкой Шилин. И вдвойне, поскольку не мог и предположить его появления здесь.

– Привет, Николай Митрофаныч!

– Привет, Пал Палыч!

Дончак приподнялся из-за стола и протянул Шилину руку. Обменялись рукопожатиями. Николай Митрофанович показал на стулья у стены перед столом: садись.

Шилин сел и тяжело вздохнул. Стянул с головы кепочку и обтёр ею лицо.

– Что случилось, Палыч?

Шилин встряхнул за козырек кепку и накинул её вновь на голову.

– Примешь на работу?

– Тебя?

– Аха.

– Да, Палыч, с большим удовольствие! Что, решил на пенсии ещё поработать? Пиши заявление.

– Не торопись, – вздохнул Шилин, – ёлки-моталки. Тут не всё, ето, так просто.

– А что за проблемы?

– Да, ёлки-моталки, опростоволосился я. Отняли у меня пенсию. Нет её у меня. Месяц только и побыл на пенсии, как в отпуску.

– Как это?

– Да вот так. Правды хотел добиться, написал в собес письмо, штобы помогли разобраться, почему меня на пенсию отправили не в пятьдесят пять, а пятьдесят шесть и два месяца?

– И что же?

– Разобрались. Списались с нашим отделом кадров, видимо, свои ему задали вопросики. А отдел кадров свои дал ответы, што, мол, по ошибке рано отпустили на пенсию.

– Как рано? Ты же лет двадцать только тут на шаровых проработал…

– Ето мы с тобой знаем. А отдел кадров и собес не знают. Нет такой, мол, записи в трудовой книжке, вот и рано. Пенсию снимаем.

– Мда-а… попал ты.

– Хотел было к Татаркову идтить, помнишь возле управления с тобой встренулись? Ты отговорил.

– Помню, но как в тумане. Сам был в таком же положении, как ты сейчас.

– Ну, вот я и передумал. Вряд ли он назад возьмёт. А если и возьмёт, так таких белых лебедей навтыкает… А Подгузник и вовсе майской розой расцветёт. Одиозная рожа, ёлки-моталки. Мы ж с ним поцапались. Так что я решил к ним пока не идтить. К тебе пришёл.

– Ладно. Раз пришёл, значит, так тому и быть. Я пойду за тебя, – прихлопнул по столу ладонью Дончак. – Им не нужны, мне нужны такие рабочие. Нá, пиши заявление о приёме на работу.

Начальник цеха достал из ящика стола лист писчей бумаги, из подставки выдернул шариковую ручку и подал Шилину.

– Садись к столу, – кивнул на приставной, – и пиши.

Шилин поднялся, принял пишущие предметы и придвинул стул к столу.

Писал долго, кропотливо. Потом подал лист Дончаку.

Тот стал читать и чем глубже вчитывался, тем более его глаза расширялись.

– Палыч, ты, что пишешь? На хрена здесь нужны твои выкладки о лишении тебя пенсии и причины её лишения? Кому это надо?

– Так заявление пойдёт в отдел кадров…

– Ну, так и что? Не в следственный же комитет.

– Так Подгузник заартачится…

– Да зачем ему нужны эти подробности. Он их и без твоей писанины знает лучше тебя.

– А как тогда?..

– Вот нá, другой лист. И пиши: Начальнику цеха, прошу принять меня на работу в цех известняковой муки на должность машиниста помольного оборудования. Понял?

– Опять помольного?

– Да тебе теперь какая разница? Хоть – помойного. Тебе теперь нет разницы, кем последние до шестидесяти дорабатывать.

– А, ну да, ёлки-моталки.

Два предложения сложились быстрее, и заявление, наконец, было подписано.

– Ты сейчас куда? – спросил начальник цеха.

– Так куда? В посёлок, к своим овечкам.

– Хорошо. Давай я тебя отвезу, – предложил Дончак. – Поеду в отдел кадров к твоему другу, ну и, наверное, к другому поднимусь. Вечером, когда вернёшься с пастбища, зайди ко мне домой или позвони.

– Ланно.

Уехали с завода на мотоцикле Дончака, Шилин в коляске.