Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 42

В пультовую пришёл Филиппов. В ней никого не было. У мастера вначале возникло раздражение: "Где Гена?" Но тут же успокоился – металлическая дверка непосредственно в щитовую была приоткрыта.

Филипп прошёл к ней и заглянул в помещение. Крючков веником подметал в ней пол. Уже сметал на совок пыль и окурки. Поднял на мастера глаза, проворчал:

– Вы курите, так хоть сюда окурки не бросайте.

– Я не бросал и не бросаю.

– Я не конкретно к тебе. Но предупреждайте сменных операторов.

– А у меня кто здесь курит: я, Нинка иногда балуется, Панда сюда почти не ходит, да и не курит он. Палыч тоже не курит. Манька тоже. Так что не ко мне претензии.

С совком, с наметённым на него мусором, в пультовую вышел Крючков.

– Никто не бросает, а это что?

Филипп пожал плечами.

– Так сюда и слесаря приходят и электрики.

– Электрики в щитовые окурки бросать не будут.

– Ну, тогда методом исключения.

– Слесаря?

– Выходит, что так. К Ананьину и претензии.

Мастер сел на место оператора пультовой. Крючков высыпал мусор в ведро, стоявшее в углу у уличного выхода. Там же поставил в углу совок и веник.

– Ну, ты всё, остаёшься? – спросил он Филиппа.

Тот кивнул.

– Тогда я к себе пошёл. Переоденусь, да на отоварку пойду. Очередь займу, жена должна туда подойти.

– Давай. Мои придут, я тоже пойду, на меня занимай очередь.

– Ладно.

Крючков вышел в тамбур, из него в машинное отделение, и металлический трап под его ногами завибрировал. Ушёл. Теперь должна прийти Маша.

Эх, Маша, Машенька… Филипп откинулся на спинку стула. Закурил. Надо же… А ведь какой казалась недотрогой и диковатой вначале. И какой сейчас…

Маша прошла в цех по галереям. Кинула взгляд на будку машиниста, Вася спал. Его ноги, обутые в побелевшие от муки кирзовые сапоги, лежали на лавке.

Маша поднялась в пультовую. Филипп был один. Она с переполнявшей её радостью, счастьем обняла его сзади и стала целовать в ухо, в щёку, приближаясь к губам. Он отдавался её порыву, не противился. Повернулся к ней и посадил к себе не колени. Его рука, расстегнув на её груди рабочую куртку, затем блузку, властно стала хозяйничать под бюстгальтером, щекоча сосочки, от чего женщина едва ли не в экстазе застонала, и это ему нравилось. Он, развивая инициативу руки, расширял поле деятельности не её теле.

Филипп, как садист, с издевкой доводил Машу до пика возбуждения, испытывая глумливое иезуитское наслаждение. Ему нравилось её молодое упругое тело, податливое и горячее. Нравилось, что она такая искромётная, пылкая. Это его возбуждало, тянуло к ней, и чем дальше, тем сильнее. Она гладила его лицо. Играла с его губами, то нежно, то жёстко охватывая своими. Всё зависело оттого, какую эрогенную зону он задевал и насколько сильно. Ей казалось, что она таит в его руках, как воск.

И он, заведённый, поднял её, посадил на стол.

– Одну минуту!

Быстро подошёл вначале к уличному маршу, закрыл на шпингалет дверь. Затем и вторую, выводящую в машинный зал. И, расстёгивая брючной ремень, направился к ней.

– Мы совсем обнаглели… – проговорила она здравую фразу, и потонула в объятьях и страсти.

…Когда успокоившись, приведя себя в порядок и открыв запоры на дверях, они вновь сели за стол напротив друг друга, она по-прежнему не спускала с него своих влюблённых глаз.

– Филя, ну почему я в тебя такая влюблённая? – едва ли не полушёпотом спрашивала она. – Я ж при твоём виде таю. Если бы ты знал, как я тебя стала любить.

– Знаю. Почему не знать? Я что, не живой что ли? Я таких бабёнок ещё не встречал.

– А у тебя таких много было?

– Такой как ты, впервые.

– И чем же мы отличаемся?

– Дуростью.

– Вот как! – она вскинулась. Уставила на него удивлённые глаза, в которых промелькнула и обида.

– Только у одной больше, у другой меньше.

– И сколько же этой дурости во мне?

– Хм, нет, конечно, ты не дура, но с чудинкой, – усмехнулся он и перевёл разговор на старую тему, постоянно читая её в глазах Маши. – Ну, подумай своей кудрявой головкой, какие могут быть серьёзные у нас отношения? Я женат. У меня двое спиногрызов. И что?.. Я должен их ради очередной интрижки бросать? У меня ведь не совсем совесть забурела. Семья – это якорь. Чтобы не было за её пределом, а с якоря срываться нельзя. Возле него надо стоять, крутиться и не взлетать. Баб должно быть много, а семья должна быть одна. И своих детей я люблю. А как я могу любить твоего ребёнка? Пусть, как бы хорошо нам с тобой не было, а его полюбить я так не смогу, зная, что нет в нём моей крови.

– Ну, так, своих заимели бы.

– И что, сразу проблему с моими детьми решим, и с твоим? Нет, Манька, ты неправильно понимаешь наши отношения. Давай чётко разграничивать амуры и лямуры от института семьи, как говорят умные люди. И больше к этому вопросу не возвращаемся. Будешь настаивать, заводить речи на эту тему, я с тобой прекращу всякие отношения. Не быть тогда нам страстными любовниками. И с Сашкой отношения не вздумай рвать, и имей двух любовников, а лучше трёх, четырёх, и радуйся жизни.

– Я однолюбка, Филя… – сказала она, почти шёпотом.

– Хорошо, меня это устраивает. Договорились? – он, как бы ставя печать на неведомом документе, положил ладонь на стол.

Она подтянула, лежащую на столе под рукой, косынку и прикрыла ею лицо. Плечи задрожали.

Филипп встал и заходил по пультовой. Подойдя к двери тамбура, некоторое время постоял, глядя на женщину, потом сказал будничным голосом.

– Ну, ладно, сиди здесь. Жди Нинку. Должна скоро прийти. Я пойду Панду растрясу, – вышел в машинный зал.

Вот и всё… вот и поговорили… Вот что означает любовь в его понимании. Неужели у него нет ни капельки сочувствия, сострадания?.. Как же так могло получиться – она из-за него потеряла голову, ушла в любовь, как в омут с головой, а он оказался столь жестоким и бездушным? И вообще, как так могло случиться, что она оказалась в его власти? Сломал её, как полевой цветок. Что же у него за сердце-то за такое?..

Она уронила голову на руки и склонилась над столом. Благо, что в пультовой никого не было и шум печи и мельницы заглушали её рыдание, напоминающий вой затравленной волчицы.

Плакала, как от пытки, от боли, которая пронзила её снизу доверху. Оплакивала и утраченную любовь к мужу, жалость по ней, по нему. Оплакивала и свою судьбу, чувствуя, что погибает. Но почему-то глубокого раскаяния о содеянном она не испытывала, как и зла к Филиппу. И даже, наоборот, по ней расходилось приятные тактильные ощущения. И это заставляло страдать ещё сильнее, с муками. И, не видя выхода из создавшегося положения, где чувства и любовь не совмещаются с эгоизмом, привело её едва ли не к истерике.

За процедурой самоистязания не заметила, как прошло время.

Очнулась лишь тогда, когда с печной стороны завибрировал металлический трап и в пультовую, открывая одну за другой двери тамбура, вошёл кто-то. Маша вскинулась от стола, и, не обнажая полностью лицо от платка, глянула на вошедшего – им оказалась Притворина.

– Привет! – бросила та, разгорячённая ходьбой и удачными покупками. – Отоварилась и за себя, и за мать. Мамке работать в ночную смену.

Вначале регистраторша не хотела отоваривать покупательницу за второго человека, но работники цеха подтвердили их родственную связь. И даже Коля проявил заботу.

– Макароновна, это ж Нинка! Ты чё, не знаешь еёную мать? – загремел он из подсобки. – Она ж моя соседка! Все знают, а она нет! Ну, ты даёшь, едрёна вошь. Выдать ей продукты за еёную мать! Я приказываю! Иначе завтра пойдёшь у меня в горный цех кувалдой дут дробить! Опять не понимаешь насссучного момента.

Покупатели засмеялись, и Макаровна сдалась, тоже усмехаясь.

Пока Нина расставляла сумки у выходной уличной двери, здесь казалось попрохладнее, Маша обтёрла лицо платком. Дважды глубоко вдохнула в себя недостаток воздуха, который, казалось, вышел из неё весь, и попыталась сделать вид деловой сосредоточенности.

Когда Нина подошла к столу, Маша, глядя на мешочки у двери, тем самым стараясь избегать её взгляда, спросила:

– На отоварке народа много?

– Хватает. Иди теперь ты.

Нине не надо было и приглядываться к товарке, достаточно и косого взгляда, чтобы понять, что с той происходит. А голос подтверждал эти подозрения. Но заострять разговор на известную ей тему не стала. С одной стороны – из такта. С другой – из злорадства, мелкого, женского. Дескать, тебя предупреждали, тебе говорили, так теперь мучайся, так тебе и надо. Но последнее чувство было импульсивным, коротким, и потому также быстро улетучилось. Но такт следовало выдержать. Время ещё будет наговориться. Лишь сочувствующе поглядывая на Константинову, повторила:

– Иди отовариваться. У тебя там всё в порядке, – кивнула в сторону транспортёров.

‒ Да…

– Ну, иди. И зайди под лестницу, умойся холодной водичкой.

Маша поднялась и, как будто на ватных ногах, прошла к тамбурной двери.

– Ты, это, иди лучше улицей. Тут Палыч, будет тебе лишний напряг.

Маша покорно направила к уличному выходу.

– Эх, Манька ты, Манька… – с сочувствием проговорила ей вслед Нина, вспоминая и свои переживания. Хотя были они не столь глубоки, чем у товарки, но вызывали сочувствие к ней и ожесточение к Филиппу.

– Вот, паскудник, мало ему жены, баб, так девчонке ещё жизнь поломал. …