Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 30

Угаровы и Казачковы успели на демонстрацию, однако, не без приключений. На Москву из Узловой они выехали на ночь. Мужчины в хорошем подпитии, а в вагоне их предпраздничное торжество ещё продолжилось. Кто празднику рад, тот накануне пьёт и бывает, что не одни сутки.

Часа за полтора до прибытия в Москву братаны всё-таки заснули – самогон их одолел. Ни уговоры жён и присутствие детей – Угаровой Ани и Казачкова Витеньки, пяти и трёх лет, не действовали на отцов. А этот змий – уложил.

– Селён оказывается, чертяга! – усмехнулась Анна, глядя с раздражением на мужиков.

И одолел настолько сильно, что по прибытии в столицу, этих бравых ребят смогли привести в чувства лишь холодной водой. Проводницы пошли на столь радикальные меры.

Из поезда выгрузились и едва дотащились до вокзала. Жёны, хрупкие на вид создания, нагруженные багажом и детьми, и мужьями в придачу, тащили всё это со слезами на глазах. Но не выпустили из рук ни одного, не бросили.

Два часа оставалось на посадку в другой поезд, на Калугу, и, пользуясь этой возможностью Саньки умиротворённо похрапывали в окружении баулов и детей.

Примерно с теми же усилиями семейства погрузились в следующий поезд, который с замысловатой околицей заходил на Калугу-2. Попав в плацкартное купе, тут братки ненадолго пришли в себя, но это состояние им показалось не нормальным, и они его привели в полное соответствие с прежним. Приняв всё тот же с ног сшибающий неочищенный дистиллят (самогон), они тут же рухнули на нижних полках. Заползти на верхние силы не хватило и всё из-за того же друга – змия.

В Калугу прибыли поутру. Высаживались опять не без помощи проводников, к счастью один из них был мужчина, молодой и крепкий. Пока брели двухкилометровое расстояние от станции Калуга-2 до тракта, к перекрёстку у железнодорожного моста, чтобы сесть на проходящий автобус на Татарково, ребята немного ожили, пришли в себя. Казачков стал беспрерывно икать, содрогаясь телом и поругиваясь.

Но на этом их злоключения не закончились. На первых же виражах автобуса, лавирующего между выбоинами в асфальте, стало подташнивать вначале Казачкова. И, едва отъехав от железнодорожного моста, водитель остановил автобус у Мстихино – по просьбе трудящихся. Со временем в Казачкове как будто бы дурнота улеглась, приступы прекратились, тут в Угарове "дракон" проснулся. Видимо, самогон одинаково проявляет действие на жадные до него души – выворачивает их наизнанку при критическом уровне насыщения. Но этот недуг был бы не так страшен, если бы он на этих друзьях и ограничился. Однако водителю пришлось останавливать автобус и в промежутках между этими сеансами, уже для других пассажиров. Дурной пример оказался заразительным, кое-кто из пассажиров также был отравлен преизбытком дистиллята (самогона).

И хоть по причине раннего рейса пассажиров было немного, но если каждый займёт по пять-десять минут, то в итоге – время вытягивается в часы. И вместо положенного на маршрут одного часа, автобус шёл два часа двадцать минут. В результате, в конечный пункт назначения, в Татарково, он прибыл не в восемь часов десять минут, а в девять тридцать, – когда до демонстрации оставалось полчаса! К этому времени пассажиры и виновники опоздания облегчённые, позеленевшие и протрезвевшие слегка, из последних сил поспешили в общежитие, чтобы оставить в нём вещички, а детей на беременную соседку.

Но и тут их поджидало немало трудностей. Как только Саньки вошли в общежитие и сбросили с себя сумки, нагружённые родительскими продуктами, варениями, солениями – их покинули силы. Братки повалились на родные кровати, испустив, казалось, дух. И жить бы им и валяться в этих общежитских номерах и на оборудовании с казёнными номерами, следовательно, и их семьям не предсказуемо долго, если бы не отважные женщины.

Беспокоясь за будущее, они с просьбами, с проклятьями и тумаками растолкали мужей, вывели их из общежития под красные знамёна и транспаранты, и сопровождали едва ли не в шею до центральной площади республики Татаркова. И чтобы этот пролетариат был более-менее устойчивым, жёны встали рядом с ними – их духовной и физической опорой. Только теперь, преисполненные чувством гражданского долга, ребята влились в строй демонстрантов.

Завидев друзей-приятелей, Хлопотушкин и Ананьин облегчённо вздохнули – прибыли.

– Татьяна Владимировна, – обратился начальник цеха к Тишкиной, к старшей переписчице. Она же на производстве и заместитель главного инженера по качеству и науке, и жена парторга предприятия. – Вон ещё трое наших бегут и четвёртую на прицепе ведут.

Жена Александра Казачкова не являлась работницей цеха, но опасаясь за устойчивость мужа, принуждена была быть рядом.

– Ну, это надо посмотреть, кто кого ведёт, – усмехнулась Тишкина. – Кажется, ребятки хороши. А точно ваши?

– Точно наши.

– Кто такие?

– Угаровы. Он – слесарь, она – транспортёрщица. И Казачков, тоже слесарь. А жена его, Марина, воспитательница детского садика номер три.

Тишкина высокая, плотная женщина, и маленький Хлопотушкин перед ней казался ребёнком. Она была одета в тонкий целлофановый плащ синего цвета, ещё редкий для здешних мест, а потому – модный. Смотрела на подошедших с интересом.

Братки вливались в коллектив воодушевлённо:

– Привет, Михалыч! Привет, Митрофаныч! Ха, а вот и мы! С праздником мужики и бабоньки!

Их весёлые и бравые восклицания вызывали улыбки, смех. А вид – сочувствие. Оба демонстранта выглядели больными, обмякшими, и, глядя на них, понятно было, что их ведут души и жены. Но молодцы даже в столь нелёгком состоянии старались выглядеть бодро, шутили остроумно, как им казалось, пересыпая шутки словечками, взятыми не из торжественных речей, но поднимающие и скрашивающие повседневный быт. Где "бля" и "на" были мелкими цветочками в тираде праздничного выступления перед дорогими коллегами.

Жёны Саньков тут же прибились к женщинам, оставив теперь своих благоверных на попечение коллег. Кстати, здесь было немало незнакомых лиц, которые пришли и приехали из подшефных колхозов и совхозов, оторванные от плугов и сеялок. Рабочие, числящиеся в цехах слесарями, бункеровщиками и даже мельниками и машинистами, но работающие на широких просторах сельскохозяйственных угодий за рычагами тракторов, а то и гужевого транспорта. Но на столь важных мероприятиях, хоть весной, хоть осенью, они привлекались в обязательном порядке. Чтобы не отрывались от родных коллективов, и не рвалась связь между рабочим и колхозником.

Однако браткам пришлось включить сознание, когда, как бы ни к кому не обращаясь конкретно, Татьяна Владимировна сказала:

– Вот теперь я вижу, что это ваши гвардейцы.

Казачков начал было декламировать строчки из песни, звучащие из репродуктора:

– Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…

Тишкина усмехнулась:

– Смотри, как бы тебя с этого парада, в медвытрезвитель не увезли.

Бригадир слесарей ткнул кулаком Санька в бок, и сказал примирительно:

– Мы их сейчас сами пристроим. А ну пошли со мной.

Он первым вышел из колонны и повёл друзей на вторую площадь к красному "мавзолею" (туалету), где стоял их заводской Уазик с будкой на кузове.

Бригадир шёл под зонтом. Братки без таковых, благо, что погода начала успокаиваться, дождь сеялся редко и мелкий, с остановками, но ветер не спадал, хотя и не крепчал. Ребятам, надо полагать, дождь был не помеха. Как, впрочем, всякому, кто прибывает в подобном состоянии, когда дождь до фонаря и море по колено.

– Но вы даёте, мужики, – с удивлением и досадой говорил Клочеков. – Как вы дошли сюда?

– Мы – не дошли. Нас – привезли, – смеясь, отвечал Казачков. – На чём – не помню. Как – не знаю. Вот только автобус помню, штормило его, бля, здорово. Все кишки вывернуло наизнанку.

– Вы, поди, в поезде накушались?

– Да что ты!.. Что… ты до поезда ещё. Даже не знаю, когда? Там братья, друзья понаехали, на праздник. Ну и понеслась душа в рай, сначала водка, потом – родной самогон. Счас они на парад тоже пойдут.

– Кто? Водка с самогоном?..

– Та друзья, братовья, родственники.

– Там тоже показательные выступления трудовых коллективов проводятся?

– Да нет. К телевизорам потянуться.

– Во-во, – проговорил Угаров. – Всё по-человечьи. Это тут кому-то неймётся. Дождь – не дождь, хошь – не хошь, а на демон… демон… срацию идёшь, – икнул и сплюнул. – Счас бы похмелиться, не язык – бревно.

– Тебе с ним что, на трибуну что ли?

– А чо? – мы могём, – расправил плечи Казачков.

– Ну-ну, орёл, только мелкий, – усмехнулся Клочеков.

Бригадир открыл заднюю дверцу будки на машине.

– Во, выбирайте. Кто – кого. Или транспарант на двоих.

В кузове лежали ещё не разобранные демонстрантами Карлы Марксы, Фридрихи Энгельсы, Ленины, Горбачёвы, Алиевы, Громыки, Шеворнадзе, Устиновы, Черненки и прочие портреты лидеров КПСС и Правительства. Перебирая транспаранты с фотографиями вождей и членов Политбюро, Угаров никак не мог остановиться на той, которую бы мог с гордостью пронести по улицам республики Татаркова. А бригадиру казалось, что он умышленно тянет время, или его повреждённые самогоном мозги отказали ему и тормозят.

– Слушай, Угар Петрович, сейчас колонны двинутся, а ты всё репу чешешь. Кого ты ищешь?

– Сталина.

– Ты что, совсем?.. Какого Сталина? Его давно того… с дерьном смешали. Чё дурью маешься?

– А Хрущёва?

– И тот там же.

– Надо же. Это называется – заберись повыше и обговняй нижнего. Брежнева лет через надцать, тоже в ту же кучу свалят. Четырежды героя… подумать только.

– Ты, Казак, взял флаг, дуй в строй.

– Не, я без братана, не могу.

– Ну, тогда подторопи его.

Казачков придвинулся к машине и спросил:

– Каво ищешь? – намереваясь влезть в кузов.

Угаров насуплено и недовольно проговорил:

– Сталина нет. Хрущёва нет. А Татарков есть?

– Нет, – засмеялся Клочеков. – Ещё не нарисовали.

– Ну, что за праздник? – с досадой выругался Угаров. – Совсем не готовы к демон… апчхи! – срации, а заставляют в добровольно-принудительном порядке… Знал бы – не торопился. Столько из-за этого перестрадал. Вот с кем идти?

– Вот Горбачёва возьми и пошли.

– Позориться?.. Не-е… уж лучше Андропика. Мне он больше ндравится.

– Да бери кого-нибудь, да пошли. Вот Михаил Иваныч машет, торопит.

Но бригадир слукавил, чтобы подторопить друзей.

Ананьин уже был в кругу музыкантов, настраивал тромбон.