Читать книгу Музей волшебств. Том 1 - Карина Китова - Страница 18

Наверное, так чувствует себя человек, которого разбил паралич. Жизнь возвращалась невыносимо медленно. Когда руки и ноги стали немного послушнее, мне удалось перекатиться набок. Ещё через невесть сколько минут получилось встать на четвереньки. Прямохождение не давалось. Пришла дурная мысль закрыть дверь, чтобы стало теплее, но я вовремя сообразила: оторву руку и вновь размажусь по полу. Судя по цвету окна, ночь, проведённая в борьбе с неизвестным ядом, подошла к концу. Запертая дверь согреться не поможет; для этого потребуется горячая ванна, щедро сдобренная горчичным порошком. Впрочем, ванны во дворце творчества не имелось, но даже чтобы организовать тазик, нужно полностью встать. Я искала опору, своего рода шест, чтобы подняться. Витрины, несмотря на высоту и основательность, не годились: в случае падения можно разбить о них голову. Дверь гуляла на петлях, тюль был слишком короток и не выдержит, стол пугал далеко выдающимися массивными углами. Мой выбор пал на вдававшиеся в зал выступы стены – остатки межкомнатной перегородки. Я подползла к тому, который был ближе к входу, и попробовала зацепиться за обитую деревом арку. За этим занятием меня и застал неожиданный посетитель.

– Виолетта Сергеевна, вам нехорошо? – услышала я знакомый мягкий голос, сдобренный беспокойством.

Может быть, я бы поздоровалась, а в текущей ситуации даже без привычного ехидства, но мои челюсти были заняты: они стискивали зубы, помогая удерживать тело на полусогнутых ногах.

Как бы я ни относилась к Холкову, глупым его не назовёшь. Он понял, что момент для беседы не подходящий. Подбежал и, перебросив мою руку через плечо, принял на себя часть веса моего деревянного тела. От Вениамина Юрьевича до дурноты несло дешёвыми сигаретами, но сейчас этот запах был милее тонкого сладкого аромата, ещё недавно исходившего от моего мучителя.

Холков бережно, как положено обращаться с больными, довёл меня до стула и помог сесть. Пока я переводила дыхание, участившееся от нагрузки, он сбросил с плеча прямоугольную сумку, снял шапку с загнутыми ушами и расстегнул верх дублёнки.

– Вы очень бледны. Может, мне вызвать скорую?

– Не надо, – прохрипела я.

– Вы уверены? Что с вами случилось?

Холков наблюдал за моими реакциями, как, наверное, сделал бы это медик. В его бледно-зелёных глазах любопытство, сродни научному интересу, горело ярче сострадания, но и на том спасибо.

– Поскользнулась и ударилась о витрину, – прояснила я ситуацию. – Спиной, – добавила, чтобы снять вопрос о возможном сотрясении мозга.

– Я бы на вашем месте ещё раз подумал о скорой. Вдруг смещение или трещина в позвонке. Руки у вас ледяные. Простите, Виолетта Сергеевна, но, мне кажется, вы долго пролежали без сознания.

Признаться, в эту минуту я была противна сама себе. Юрист искренне пытался помочь и идеи выдавал дельные, а меня всё равно коробило от его присутствия. Но надо быть последней свиньёй, чтобы не удостоить человека адекватным ответом.

– Вениамин Юрьевич, – голос хрипел, предвещая затяжную простуду, – спасибо, что беспокоитесь. Сознание я не теряла, но из-за сильной боли, правда, пришлось полежать. Мне кажется, у меня что-то вроде болевого шока, или как это правильно называется. Уже стало гораздо лучше, так что скорую не надо.

Больше на вопросы отвечать не хотелось, и чтобы этого избежать, пришлось задавать свои:

– Вениамин Юрьевич, а что привело вас ко мне первого января да ещё с утра пораньше, вам не с кем отмечать? – грубить не собиралась, само вырвалось.

С тех пор как юрист убедился, что сознание меня не покидает, и я веду себя вполне предсказуемо, он осматривал зал. Холков уже бывал в музее несколько раз, ему здесь не в новинку. Я попыталась сообразить, что необычного он может увидеть. По большому счёту, зал находился в порядке. Добавились оставленные на витрине камни и упавшая на стекло табличка «Перерыв 15 минут». Вроде заподозрить нечего.

– Вы же знаете, я пять лет как в разводе, – на этих словах обернувшийся ко мне Холков поморщился. – Обещал утром погулять с сыном в парке. Погода сегодня прекрасная, самое время снежную бабу лепить. Вы-то не знаете, не выходили ещё, – это была ответная подколка, наши отношения вернулись в привычное русло. – А музей по дороге, и у меня в сумке со вчерашнего вечера последний выпуск «Будней». Думал занести вам на днях, а здесь, не поверите, вдруг захотелось заглянуть. Смотрю, у вас дверь нараспашку. И вы в таком состоянии. Прямо-таки рука судьбы, хоть я и не верю.

Я недовольно, но согласно помычала.

– Одного не пойму. Простите за любопытство, почему дверь оказалась открытой? И… наряд у вас очень необычный. Собирались куда-то?

Ах, вот на чём я прокололась. Никто в здравом уме не носит шерстяные платья в пол и свободные коричневые плащи.

– М-да, – взялась я сочинять, – к друзьям. Что-то вроде маскарада. Уходя, заметила, что не погасила свет. Пришлось вернуться. Одно, другое захотелось переставить. Потом, видно, с обуви натекло, вот и поскользнулась.

Горло противно сжимало, словно в него вставили кольцо, а вот резвость движениям возвращалась не в пример быстрее, чем прежде. Так что самочувствие у меня было плюс-минус сносное. Отделаться бы от Холкова быстрее, но он не давал.

– Интересные у вас друзья, – подняв глаза к потолку, произнёс он, потирая гладковыбритый подбородок. – Не пришли узнать, что с вами стряслось. Некрасиво с их стороны.

Многоумный юрист опять бил в самое яблочко. Из друзей, которые прибегут проведать, у меня только Юлька, а она далеко.

– Наверное, правильнее назвать их знакомыми. А вообще, Вениамин Юрьевич, как бы я ни была благодарна, вам не кажется, что мои личные отношения вас не касаются?

Будто от безделья я переставляла ноги туда-сюда, на самом деле разминая их – мне не терпелось спуститься на цокольный этаж.

Холков натянул извиняющуюся улыбку, расстегнул сумку и положил на стол обещанную газету с крупным заголовком и тремя столбцами текста, фигурно огибающими чью-то фотографию.

– Вы не подумайте, что я лезу в вашу жизнь, – сдержанно проговорил Холков, – но, Виолетта Сергеевна, чем ближе мы знакомимся, тем больше я за вас беспокоюсь. Вы по возрасту как моя старшая. У неё друзья, тусовки, поездки, наряды эти немыслимые. А вы как будто вынуждены быть взрослее, чем есть. И этот труд, – юрист простёр руку, указывая на зал, – своей дочери я бы такого не пожелал.

Я надолго закрыла глаза. Мы опять возвращались к извечному разговору о продаже музея. Как бы не выйти из себя и не сделать какую-нибудь глупость. Довольно на сегодня сюрпризов, довольно якобы жалеющих меня мужчин. Но сюрприз всё-таки показался в дверном проёме, и такому повороту я обрадовалась. За разговорами ни я, ни Холков не услышали шагов в коридоре. И вот тётя Надя с двумя «авоськами» уже тяжело шла по залу, распространяя запах праздничного стола.

– Фиолеттка, у тебя чего дверь не закрыта? – спросила она вместо приветствия.

– С Новым годом, тёть Надь, – ответила я.

– С Новым годом, – опомнилась она. – И вас с праздником, – обратилась она к Холкову. – Вы-то что здесь в такую рань? Нерабочий день, чать.

Юрист повернулся к новоприбывшей, изобразил что-то вроде смущения и поздоровался.

– Знаете, по наитию зашёл, – мягчайшим тоном проговорил он.

– Знаю, как вы заходите. Всё-то у вас по случайности. Как ни придёте, гадостей наговорите, а на Фиолеттке потом лица нет. Теперь, смотрю, и Новый год решили испортить – совести-то не имеете совсем, – взяла юриста в оборот тётя Надя.

– Не ругайтесь, тёть Надь. Вениамин Юрьевич очень кстати заглянул, – вступилась я, сообразив, как спровадить юриста, не наломав дров. – Спас меня, можно сказать. А так шёл он не ко мне, с сыном погулять договорился. Взамен вот пришлось со мной возиться. Ребёнок уже заждался, наверное, а Вениамин Юрьевич всё не уходит, боится меня одну оставить. Хорошо, что вы подоспели, он себя хоть корить не станет. Спасибо, Вениамин Юрьевич, что приглядели, – обратилась я к Холкову, уже ничуть не скрывая своего посыла. Он умный дядька, понимает, что этот раунд за мной. – Поспешите, пока снег липкость не потерял, вам ещё бабу катать.

Холков мило улыбнулся, но мы оба понимали, что означала его улыбка. Юрист распрощался по всей форме, не забыв о традиционных новогодних пожеланиях, оставил газету, нахлобучил на лысину шапку и ушёл. Мне стало немного спокойнее.

– Что это ты вдруг распинаться перед ним взялась? – нахмурилась тётя Надя, когда мы остались вдвоём.

Я отмахнулась. Не желала говорить о нём ни минуты. Опять же, меня очень интересовало собственное тело. Вроде бы хождение на четырёх костях уже не грозило, хотелось поскорее понять, смогу ли одолеть лестницу. Ужасало, с чем я могу столкнуться внизу, и всё-таки оказаться там мне нужно первой.

– Чем так вкусно пахнет? – полюбопытствовала я.

Пока тётя Надя разгружала свои мешки, превращая рабочий стол в полноценный новогодний, я ухватилась одной рукой за край стола, другой за спинку стула и попробовала встать. Ноги держали. Ладненько, теперь бы отделаться от гостьи и можно рискнуть спуститься. Но первый же шаг отозвался сильной болью в спине, как раз в области удара. Я поморщилась, и это не ускользнуло от вечно опекающей тёти Нади.

– Ты чего? – насторожилась она.

Пришлось повторить рассказанную Холкову историю, внеся необходимые поправки. В новой версии шла я не просто к знакомым, а к Юлькиным одноклассницам, которых тётя Надя знать не могла, потому что с Юлькой мы познакомились в техникуме. Опять же в зал я вернулась не из-за света, а потому что забыла подарок, но, как оказалось, забыла не здесь – тётя Надя в жизни бы не поверила, будто я закрою музей не по всем нормам.

– Ну-ка сиди, – велела она, когда дослушала неплохо сочинённую повесть до конца. – Где у тебя аптечка лежит? Пойду посмотрю, есть там, чем спину намазать.

Дело принимало дурной оборот. Срочно пришлось прикидываться голодной, замёрзшей и жаждущей спасительного чая, что было очень близко к истине. Грузная тётя Надя терпеть не могла узкую лестницу на цокольный этаж, и по идее должна была выбрать коморку для служащих с плитой, чайником и холодильником. Так оно и вышло.

Пока тётя Надя готовила чай, я ходила вдоль стола, приучая себя к боли в спине. Довольно скоро неприятные ощущения показались терпимыми, а в движениях стало меньше скованности.

– Садись давай, вот масло нашла, – засуетилась вернувшаяся тётя Надя. Она поставила на стол круто заваренный чай с плавающим на поверхности жирным пятном от кусочка сливочного масла, – для горла самое то.

Я не возражала. Чай с маслом – штука противная, но точно согревающая и зудящему горлу только на пользу.

– Ну ты, Фола, дала, – освобождая салатник и банку от полотенец, повела разговор тётя Надя. – Говорила я тебе, приходи. А ты выдумала невесть к кому идти. Вот как впопыхах решила, так и вышло всё не слава богу. Юльке твоей они, может, и подружки, а ты-то им кто? Холков ещё этот привязался – как чувствует, где беда, – тётя Надя взяла за уголок оставленную на столе газету и посмотрела на неё с неодобрением. Пришлось попросить не выкидывать: стоило взглянуть, что там учудил юрист.

Когда тётя Надя убедилась, что я исправно жую принесённые угощения, она немного остыла и говорить начала об обычном бытовом:

– Я же, Фолочка, что подумала. Дворец в праздники не работает, а у тебя в эти дни посетители. Мы-то, конечно, привыкли, но больно уж крыльцо во дворе страшное, так что я мишуру принесла. Перила обмотаю, всё получше будет.

С полным ртом говорить неудобно, и я согласно кивнула. Не знаю, какой прок от мишуры, но если тётя Надя найдёт себе занятие, то, возможно, забудет о необходимости лечить мою спину. Не спорила я редко, так что моя сговорчивость тётю Надю обрадовала, она сразу взялась извлекать из тряпичной сумки красные, зелёные и серебристые украшения.

– Господи, совсем забыла в суматохе! – шлёпнула она ладонью по столу. – Я же тебе подарок приготовила!