Читать книгу Где заканчиваются границы - - Страница 10

Ночь в кабинете отца была абсолютной. Чёрной. Беззвучной. Единственным источником света была старая настольная лампа с зелёным абажуром, которую Виктория включила почти машинально. Её свет выхватывал из темноты небольшой круг – полированную поверхность стола, её собственные руки, лежащие на кожаной обложке дневника, и пачку писем, перевязанных выцветшей лентой. Письма-призраки. Двадцать лет одностороннего диалога, запертого в этом тёмном ящике.

Она сидела в его огромном кресле, и оно ощущалось не как трон, а как скамья подсудимых. Вся её жизнь, построенная на ненависти к этому человеку, на противостоянии ему, сейчас подвергалась сомнению. Легче было бы сжечь эти письма, не читая. Сжечь и вернуться в свой понятный, логичный мир, где отец – тиран, а она – выжившая жертва. Но она знала, что не сможет. Любопытство профессионального юриста смешалось с отчаянной потребностью дочери понять.

Её пальцы, сами собой, развязали узел на ленте. Она рассыпалась в руках, хрупкая от времени. Виктория взяла верхний конверт. Почтовый штемпель датирован октябрём 2005 года. Через месяц после её отъезда. Бумага была плотной, дорогой. Она вскрыла конверт с осторожностью сапёра, обезвреживающего мину.

Почерк отца. Твёрдый, каллиграфический, без единой помарки. Таким почерком подписывают приговоры.

*«Дщерь моя, Виктория,* – начиналось письмо этим старомодным, библейским обращением, которое он иногда использовал в минуты особого гнева или торжественности. – *Я пишу это письмо, которое ты никогда не прочтёшь. Потому что слова, сказанные в лицо, ранят, а слова на бумаге – убивают. А я, как ни странно, не хочу тебя убивать. Я хочу, чтобы ты жила. Даже там, в своей развратной и безбожной Москве, куда ты сбежала, предав всё, что должно было быть для тебя святым».*.

Виктория усмехнулась. Холодно. Горько. Ну конечно. Никакого раскаяния. Только обвинения. Всё тот же властный, не терпящий возражений тон. Она уже готова была скомкать листок, но заставила себя читать дальше.

*«Ты никогда не понимала меня. Ты видела только тирана. Но мой долг был – сохранить семью. Сохранить род. Я был выкован из другого металла, Вика. В моём мире у каждого была своя роль, своё место в строю. Я не мог позволить тебе стать дезертиром. Моя жёсткость была не от ненависти. Она была от страха. Страха потерять и тебя тоже».*.

Последние слова заставили её замереть. Страх? Этот человек, казавшийся монолитом, чего-то боялся? Это не укладывалось в голове.

Она отложила первое письмо и взяла другое, из середины пачки. Год – 2010. Пять лет спустя. Почерк всё тот же, но что-то изменилось. Нажим стал слабее.

*«Здравствуй, Вика. Денис показывал мне твою фотографию из какого-то журнала. Ты стоишь на фоне небоскрёбов. Красивая. Успешная. Чужая. Я должен был бы гордиться. Но я чувствую только пустоту. Этот дом стал огромным и гулким без твоего смеха и твоих споров. Твоя мать увядает. Она всё время молчит. Мы все здесь молчим. Я запер нас в склепе молчания, и теперь не знаю, как найти выход».*.

Виктория закрыла глаза. Она представила эту сцену: огромный пустой дом и двое пожилых людей, бродящих по нему как тени, не в силах сказать друг другу ни слова. Её злость начала давать трещину, уступая место тягостной, ноющей боли.

Она открыла последнее письмо. Дата стояла прошлогодняя, за несколько месяцев до его смерти. Почерк стал почти неузнаваемым – кривые, ломаные буквы, едва державшиеся на строке.

*«Вика. Сегодня день смерти Ивана. Прошло девятнадцать лет. Я старик. Больной. Скоро предстану перед судом, от которого не откупишься. И мне страшно. Но не смерти я боюсь. Я боюсь встретить его там. Что я ему скажу? Что я, его отец, не смог его защитить? Что я сломал его? Я пишу это, и руки трясутся от стыда и вины. Это величайшая трагедия семьи и моя личная вина, Вика. Только моя».*.

Виктория перестала дышать. Вот оно. То, что искала. «Моя личная вина».

*«Твоя мать знала, что я пишу тебе. Она просила отправить. Но я не мог. Моя гордыня была сильнее меня. Легче было умереть, сохранив лицо, чем признать свою неправоту перед тобой. А в тот вечер… в тот последний вечер, когда я проклял тебя… Я был вне себя от горя и от осознания собственной вины за Ивана. Мне нужен был кто-то, на кого можно было переложить этот невыносимый груз. И под руку попалась ты. Ты, такая же сильная, такая же несгибаемая, как я. Я ударил по самому сильному, потому что слабые бы не выдержали. Прости меня, если сможешь. Хотя я этого не заслуживаю».*.

Слёзы, которые она не пролила за двадцать лет, хлынули из её глаз. Беззвучные, горячие, обжигающие. Она уронила голову на стол, на эти исписанные листы, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Вся её жизнь, вся её борьба, вся её ненависть – всё было построено на лжи. На отчаянной попытке сломленного горем человека спастись от самого себя. Он не был чудовищем. Он был трагической, слабой фигурой, скрывавшей свою боль за маской тирана.

Она плакала о нём. О матери. Об Иване. Но больше всего она плакала о себе. О той девочке, которую выгнали из дома, и которая двадцать лет потратила на войну с призраком.

Когда слёзы иссякли, осталась только оглушающая пустота. Она подняла голову. Её взгляд упал на дневник в кожаном переплёте. Письма были исповедью, криком души. Но дневник… дневник должен был содержать факты.

Виктория взяла его в руки. «Правда о брате», – написала мать. И эта правда была там. Она открыла первую страницу.