Читать книгу Где заканчиваются границы - - Страница 13

Они вернулись в большой дом на холме в полном молчании. Это была уже не та неловкая, враждебная тишина, что стояла между ними вчера. Теперь их молчание было общим, тяжёлым, как общая могильная плита, под которой были похоронены их детство и их брат. Денис поставил машину у ворот, но не спешил уезжать.

– Ты… ты как? – спросил он, глядя куда-то в сторону.

– Не знаю, – честно ответила Виктория. Это было самое точное определение её состояния. Она не знала. Вчерашний мир с его чёткими правилами и врагами был разрушен. В новом она ещё не ориентировалась. – А ты?

– Мне… мне как будто стало легче. И в сто раз тяжелее, – он горько усмехнулся. – Двадцать лет я нёс это один. Думал, что я единственный, кто догадывался. Оказывается, мы все были одиноки в одной и той же тюрьме.

– Мы больше не одиноки, Денис, – сказала Виктория, и в её голосе впервые за много лет прозвучала нежность по отношению к брату. – Теперь нет.

Он кивнул, благодарный за эти слова.

– Позвони, если что-то будет нужно. Или если… если просто захочешь поговорить.

Она проводила его машину взглядом и снова осталась одна. Но теперь одиночество не было гнетущим. Оно было наполнено смыслом, работой, которую предстояло проделать. Разоблачив ложь отца, она должна была понять и молчание матери. «Прости нас», – сказала она в больнице. «Нас». Значит, и её вина была в этом страшном уравнении.

Виктория поднялась на второй этаж, но прошла мимо отцовского кабинета. Её путь лежал дальше по коридору, к другой двери. В комнату матери.

Если кабинет отца был памятником власти и интеллекту, то комната матери была святилищем тишины и смирения. Здесь не было ничего монументального. Небольшая кровать, покрытая вышитым покрывалом. Старый туалетный столик с овальным зеркалом. Шкаф, пахнущий лавандой. На стенах – выцветшие обои в мелкий цветочек и несколько акварелей Ивана в простых деревянных рамках: пейзажи, река, старая церковь. Это была комната женщины, которая жила не своей, а чужими жизнями – мужа, детей. Здесь она была не женой всесильного Покровского, а просто Леной.

Виктория подошла к туалетному столику. На нём стояли скромные флакончики с духами «Красная Москва» и «Ландыш серебристый», крем в простой баночке и несколько фотографий. Вот они с Денисом – первоклассники с огромными букетами. Вот Иван с выпускного. А вот её собственная фотография – студенческая, из Москвы. Та самая, о которой писал отец. Мать поставила её на самое видное место. Сердце снова болезненно сжалось.

Она начала методично, но бережно осматривать комнату, ища хоть какую-то зацепку, что-то, что объяснило бы глубину её молчания. Она открыла ящик комода. Аккуратные стопки белья, платки, вязание, которое мать так и не закончила. В другом – письма от дальних родственников, открытки. Ничего.

Её внимание привлёк прикроватный столик. На нём лежала книга, очки в старой оправе и стоял стакан с водой. Виктория выдвинула ящик столика. Внутри, среди таблеток от давления и носовых платков, лежала она. Старая записная книжка в потёртом дерматиновом переплёте.

Это был не дневник. Это была обычная адресная книга, какие были у всех в домобильную эру. Толстая, с алфавитными указателями по краю. Виктория взяла её в руки. Книжка была испещрена материнским почерком – круглым, аккуратным. Телефоны врачей, сантехников, парикмахера, адреса подруг. Целая карта её маленького, упорядоченного мира.

Виктория листала страницы просто так, без определённой цели. И вдруг её палец замер на букве «П». Покровские. Здесь были записаны телефоны всех родственников. И последняя запись на странице была сделана другой ручкой, более тёмными чернилами.

Под этой записью стоял номер телефона. Её номер. Тот самый, по которому вчера позвонила тетя Валя. Но что-то было не так. Цифры были написаны неровно, с нажимом. Приглядевшись, Виктория увидела, что под ними – след от других цифр, стёртых ластиком. А рядом – ещё один номер, её старый, зачёркнутый жирной, злой чертой. И ещё один, зачёркнутый и обведённый в кружок.

Это была не просто запись. Это было поле битвы.

Виктория села на край материнской кровати, не в силах стоять. Она представила, как её мать, эта тихая, запуганная женщина, узнавала её новый номер. Через Дениса, через знакомых – неважно. Как она вписывала его в свою книжку дрожащей рукой. Как потом, в страхе перед мужем или перед самой собой, в отчаянии зачёркивала его. А потом, не в силах окончательно оборвать эту нить, снова вписывала. Снова и снова. Год за годом.

Это было страшнее, чем гневные письма отца. Его борьба была открытой. Борьба матери была тихой, невидимой, происходившей на страницах этой старой записной книжки. Её молчание не было предательством. Оно было пыткой. Она была пленницей в собственном доме, разрываемой между страхом перед мужем и любовью к дочери. Каждый раз, когда её рука тянулась к телефону, другая рука – рука страха – останавливала её.

Мать не бросила её. Она просто не смогла дотянуться.

По щеке Виктории медленно скатилась одна-единственная слеза. Это была не слеза гнева или обиды. Это была слеза сострадания. Она впервые в жизни по-настоящему пожалела свою мать. Не как жертву инсульта, а как женщину, чья жизнь была сломлена не меньше, чем жизнь её детей.

Она аккуратно положила записную книжку на место и закрыла ящик. Теперь она знала, что должна делать дальше. Она должна была вернуться в больницу. Но на этот раз она пойдёт туда не с вопросами и обвинениями. Она пойдёт туда с прощением.