Читать книгу Где заканчиваются границы - - Страница 11

Пустота, оставшаяся после слёз, была холодной и ясной. Виктория больше не плакала. Слёзы были роскошью, которую она не могла себе позволить. Её горе отступило, уступив место ледяной, почти хирургической решимости. Кабинет отца из места исповеди превратился в зал суда, а она из скорбящей дочери – снова в следователя. Письма были показаниями свидетеля – эмоциональными, противоречивыми, полными самооправдания и запоздалого раскаяния. Дневник же должен был стать главным вещдоком. Сухим протоколом, содержащим факты.

Она открыла толстую тетрадь. В отличие от писем, написанных на дорогой бумаге, это была обычная тетрадь в твёрдом переплёте, но переплёт был обтянут качественной кожей – отец во всём любил основательность. Записи велись его неизменным каллиграфическим почерком. Короткие, деловые, без эмоций. Погода, важные встречи, финансовые показатели семейного бизнеса. Дневник был скорее бортовым журналом капитана, ведущего свой корабль сквозь житейское море.

Виктория не стала читать с начала. Её интересовал лишь один период. Она быстро пролистала страницы, отсчитывая годы. 2005. Год смерти Ивана. Она нашла нужную страницу. Весна.

Первые записи, касавшиеся брата, были полны отцовского раздражения.

*«15 марта. Снова говорил с Иваном. Совсем отбился от рук. Ходит как в воду опущенный. Рисует свои картинки, на дела ему наплевать. Не мужик растёт, а кисейная барышня. Елена его только жалеет. Распустила парня».*.

*«2 апреля. Пытался пристроить его на завод к Семёнычу. Пусть пороху понюхает, с мужиками пообщается. Отказался наотрез. Кричал, что это не его. А что его? Сидеть в своей комнате и малевать? Позор».*.

Виктория читала эти строки, и в ней снова поднималась волна глухой злости. Это был тот самый отец, которого она знала. Тот, кто пытался вылепить из тонкой, артистичной натуры Ивана свою грубую копию, ломая и круша всё на своём пути.

Она листала дальше. Записи становились всё тревожнее.

*«18 апреля. Застал Ивана плачущим в саду. Спросил, что случилось. Молчит. Смотрит волчонком. Что за хворь на него напала? Надо будет показать его врачу. Может, нервы».*.

И затем, дата, обведённая в кружок. 1 мая 2005 года. За неделю до смерти Ивана. Запись была длиннее обычного.

*«Сегодня произошло страшное. То, чего я не мог представить в самом дурном сне. Искал в комнате Ивана документы на поступление в строительный, куда я его почти устроил. И нашёл. Не документы. Нашёл письмо. Адресованное некоему «М.».*.

Сердце Виктории остановилось. «М».

*«Это было не письмо. Это было… я не могу подобрать слов. Грязь. Мерзость. Слова, полные нежности, которые мужчина может писать только женщине, были адресованы… другому мужчине. Мой сын. Мой наследник. Продолжатель рода Покровских. Оказался… одним из этих. Извращенцев. Боже, за что мне это наказание?»*.

Виктория закрыла глаза, пытаясь перевести дыхание. Вот оно. Самое страшное табу их консервативной семьи. То, о чём не просто не говорили, – само существование этого отрицалось. В мире её отца это было хуже преступления. Это был позор, смыть который невозможно.

Она заставила себя читать дальше.

*«Состоялся тяжёлый разговор. Я показал ему это письмо. Он не отрицал. Просто стоял и смотрел на меня мёртвыми глазами. Я сказал ему всё, что должен был сказать отец в такой ситуации. Что это болезнь, которую нужно лечить. Что это позор для всей нашей семьи. Что я не потерплю этого под крышей моего дома. Я был суров. Возможно, слишком. Но я должен был вырвать эту заразу с корнем. Он молчал. Потом поднял на меня глаза и тихо спросил: «И это всё?». И ушёл в свою комнату. Я решил дать ему время. Осознать. Одуматься. Он должен был понять, что я хочу ему помочь. Спасти его».*.

«Спасти его». Виктория горько усмехнулась сквозь подступившие слёзы. Он не спасал. Он добивал. Он произнёс приговор.

Следующие несколько записей были короткими.

*«2 мая. Иван не выходит из комнаты. Еду не трогает».*.

*«3 мая. Молчит. Елена плачет у его двери. Я запретил ей входить. Он должен остаться один на один со своим стыдом. Это единственный способ».*.

*«6 мая. Утром ушёл. Сказал, что в горы. Я подумал, это хороший знак. Продышится, проветрит голову. Вернётся другим человеком».*.

Последняя запись на этой странице. 8 мая 2005 года. Почерк здесь впервые дрогнул.

*«Он не вернулся. Нашли вечером. Официальная версия – несчастный случай. Сорвался со скалы. Я должен в это верить. Я всем говорю, что это был несчастный случай. Я заставил следователя написать именно так. Но я знаю, что это ложь. Это было самоубийство».*.

Листы дневника были влажными от слёз Виктории. Она не заметила, как снова заплакала. Официальная версия, в которую она верила двадцать лет, которую транслировала вся семья, была ложью. Сознательной, циничной ложью, сочинённой её отцом, чтобы скрыть позор.

Но самое страшное было в последней строчке, приписанной внизу страницы, мелким, почти неразборчивым почерком, словно выцарапанной гвоздём.

*«Я убил собственного сына. Не скала. Я».*.

Виктория захлопнула дневник. Звук прозвучал как выстрел в оглушительной тишине кабинета.

Вот она. Правда. Голая. Уродливая. Невыносимая. Её брат покончил с собой, потому что не смог вынести позора, которым его заклеймил собственный отец. А отец, осознав, что натворил, потратил остаток жизни на то, чтобы скрыть своё преступление, выстроив вокруг себя и семьи стену молчания. Его гнев на Викторию, его проклятия, его многолетняя враждебность – всё это было лишь отражением его собственной невыносимой вины.