Читать книгу Где заканчиваются границы - - Страница 16

Проведя ночь без сна в кабинете отца, Виктория поняла, что сделала только первый шаг. Кабинет отца был полем битвы, местом, где выносились приговоры и признавались поражения. Но душа этой трагедии, её тихий, страдающий эпицентр, находился в другой комнате. В комнате Ивана.

Она стояла перед его дверью, и эта простая, выкрашенная белой краской дверь пугала её больше, чем массивные дубовые врата отцовского святилища. После смерти Ивана мать превратила его комнату в мавзолей. Входить туда было запрещено. Денис говорил, что мать лишь изредка заходила туда, чтобы стереть пыль, и выходила с заплаканными глазами. Все эти двадцать лет комната оставалась запечатанной капсулой времени, хранящей последний день жизни её брата. Войти туда – значило не просто нарушить материнский запрет. Это значило совершить акт археологического вскрытия, потревожить покой мёртвых.

Рука Виктории замерла на холодной латунной ручке. Она была не следователем, врывающимся на место преступления. Она была сестрой, вернувшейся домой слишком поздно. Она повернула ручку. Замок не был заперт.

Дверь бесшумно открылась, и в лицо ей ударил воздух – другой, не такой, как в остальном доме. Плотный, спёртый, пахнущий пылью, старой бумагой и чем-то неуловимо-сладковатым – может быть, высохшими красками. Виктория шагнула внутрь и замерла, как будто пересекла границу между мирами.

Это была комната юноши из конца девяностых, застывшая под тонким слоем пыли, как Помпеи под пеплом. Время здесь остановилось. На стенах висели плакаты, выцветшие и пожелтевшие по краям. С одного на неё смотрел измученный, нездешний взгляд Курта Кобейна. С другого – меланхолично взирал Том Йорк из Radiohead. Это была музыка их с Иваном юности, гимны их общего одиночества и непонимания.

Письменный стол у окна. На нём – старый кассетный плеер, стопка кассет с надписанными от руки названиями групп: «Кино», «ДДТ», «Гражданская Оборона». Рядом – раскрытая книга. Виктория подошла ближе. Альбер Камю, «Посторонний». Она помнила, как они спорили об этой книге до хрипоты. Она, уже тогда будущий юрист, доказывала, что герой должен быть наказан. А Иван тихо говорил, что он просто не умел лгать, даже самому себе, и мир убил его за это.

В углу стоял мольберт, накрытый белой простынёй. Рука Виктории дрогнула, когда она потянулась к ткани. Она сдёрнула её. На холсте был незаконченный портрет. Портрет молодого человека с тёмными волосами и печальными, умными глазами. Он был написан в той экспрессивной, нервной манере, которая была свойственна Ивану в последние месяцы. Лицо было незнакомым, но в нём было что-то пронзительно-родное.

Она провела рукой по спинке его стула, коснулась стопки его рисунков, лежавших на подоконнике. Это были не просто вещи. Это были артефакты его души, его надежд и его боли. И где-то среди них должен был быть ключ к его последней тайне. «Письмо, адресованное «М.»», – всплыли в памяти строки из дневника отца.

Её взгляд снова вернулся к письменному столу. Он был аккуратно прибран. Мать, даже в своём горе, не терпела беспорядка. Виктория начала методично выдвигать ящики. Верхний – карандаши, кисти, тюбики с краской. Второй – тетради с институтскими конспектами. Третий, самый нижний, был заперт.

Сердце пропустило удар. Конечно. Самое сокровенное он должен был запереть. Но где ключ? Она осмотрела стол, провела рукой под столешницей. Ничего. И тут её осенило. Иван никогда не был прагматиком. Он был поэтом. Он не стал бы прятать ключ в банальное место. Она снова посмотрела на книжную полку. Рядом с Камю стоял маленький, потрёпанный томик стихов Бродского. Его любимый. Виктория взяла книгу. Она была тяжелее, чем должна была быть. Открыв её, она увидела, что внутри страниц была вырезана ниша. А в ней лежал крошечный ключик.

Руки дрожали так, что она не сразу смогла вставить его в замочную скважину. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Она медленно выдвинула ящик.

Внутри, на бархатной подложке, которую он, видимо, сделал сам, лежала небольшая деревянная шкатулка. А в ней – то, что она искала.

Это была пачка писем. Небольшая, перевязанная простой бечёвкой. Бумага была обычная, из школьной тетради. Но почерк… Это был почерк Ивана, но совсем другой. Не тот, которым он писал конспекты. Этот был летящим, полным эмоций, иногда срывающимся на почти неразборчивый бисер. Виктория развязала бечёвку. Она взяла верхнее письмо. Оно не было в конверте. Это был просто сложенный вчетверо листок. И в верхнем углу стояло одно-единственное обращение, выведенное с особой нежностью.

«М.».

Виктория села на пол, прямо у стола, прижав к груди эту пачку исписанных листков. Это была исповедь её брата. Его тайная жизнь, его запретная любовь, его приговор. Она знала, что, прочитав первое слово, она переступит последнюю черту, за которой уже не будет возврата.