Читать книгу Горизонт событий. Когда умирают звёзды - - Страница 16

«Каждый ищет свой свет —

но один сгорает в нём,

другой гаснет,

а третий – замерзает,

чтобы помнить, каково это – жить.»

– Из того, что осталось между строк

Пока день за днём Эмили обучала Ноэля —

терпеливо, словно мать, заново учившая ребёнка чувствовать и понимать мир, —

далеко от их дома, под каменными сводами древних залов,

начинался другой путь.

Путь, где свет не спасает, а сжигает.

Организация экзорцистов Уроборос,

давно наблюдала за Ричардом.

Он выделялся среди прочих —

целеустремлённостью, решимостью,

жаждой знаний и силы,

которую не мог скрыть даже от самого себя.

И потому однажды ему предложили то,

от чего другие отказывались.

Это был Орден Паладинов —

редчайшая ветвь экзорцистов,

о которой говорили лишь шёпотом.

Те, кто решался вступить в него,

уже никогда не возвращались прежними.

Сила Паладинов была чистым светом —

но этот свет имел цену.

Тот, кто принимал его,

терял не только слабости,

но и человеческие желания.

Женщины, вино, семья, страсть —

даже простые радости —

всё исчезало,

словно из памяти выжигали человечность.

Паладин жил лишь ради одного – очищения.

Он больше не знал обычного человеческого,

не искал любви

и не принадлежал себе.

Они были сильнейшими из всех,

но не стремились к славе,

ибо слава для них не существовала.

Лишь долг.

Лишь сияние света,

которое не греет – а опустошает и очищает.

Никто не хотел этой участи.

Почти никто.

Но Ричард – хотел.

Жажда силы жгла его, как тайный недуг.

Он мечтал стать тем, кто больше никогда не будет слаб,

тем, кто сумеет защитить, когда другие падут,

тем, кто сможет бороться не только с чудовищами, но и с самим собой.

Когда представители Ордена пришли к нему,

он не задал ни одного вопроса.

Не спросил о цене,

о том, сколько в нём останется человека,

и кем он станет после.

– Мы предупреждаем, – сказал старший из них,

седовласый мужчина с глазами без гнева и жалости. —

Ты перестанешь быть собой.

Твои желания обратятся в свет.

Ты забудешь вкус страсти

и смысл слова дом.

Твоя жизнь станет горением —

без сна и без тени.

Ты согласен?

Ричард молчал.

Потом медленно поднял голову.

– Я подумаю.

В тот вечер, дома, за длинным дубовым столом, он сказал то, что изменило всё:

– Мне сделали предложение, Эдвард.

Уроборос хочет, чтобы я стал Паладином.

Эдвард замер с бокалом в руке.

– Паладином? – переспросил он. —

Ты ведь понимаешь, что это значит?

Ты знаешь, что те, кто становятся ими, перестают быть людьми.

Ричард посмотрел спокойно, но в этом спокойствии была обречённость.

– Возможно. Но если это даст мне силу защитить других – пусть.

Если для света нужно сгореть, я сгорю.

– Ты глупец, – резко сказал Эдвард. —

Свет не стоит того, чтобы платить за него душой.

– А ты уверен, что твоя душа ещё чего-то стоит? —

тихо ответил Ричард, поднимаясь.

После этих слов они больше не говорили.

Ни в тот вечер, ни после.

Эдвард думал, что брат остынет, передумает,

что это был лишь порыв – безумие, продиктованное болью.

Но однажды утром, через несколько дней,

на подоконнике он нашёл письмо.

Короткое, словно вырванное из сердца:

«Я должен стать сильнее.»

Он стоял у окна, сжимая письмо дрожащими пальцами.

В груди что-то оборвалось.

Эти слова – простые, холодные —

звучали как приговор.

Он не закричал, не разбил ничего.

Просто налил себе виски и выпил залпом.

А потом – ещё. И ещё.

С тех пор Эдвард стал другим.

Бриться перестал первым, молчать – последним.

Лицо его покрыло щетиной, а глаза потускнели.

Он редко выходил из дома,

разве что за новой бутылкой.

Он пил, будто хотел утопить в себе не память —

а самого себя.

Бет пыталась понять, но в ней самой уже угасал человек.

Её глаза становились всё холоднее,

кожа – бледнее,

а жажда – сильнее.

Ночами она уходила по дому,

молча, будто с застывшим лицом во времени.

Когда Эдвард смотрел на неё,

ему было понятно, что он теряет не только брата,

но и сестру.

И это ломало его сильнее, чем одиночество.

Грэйс – добрая, тихая, верная Грэйс —

всё это время оставалась рядом.

Она любила Эдварда давно, ещё с тех времён,

когда он умел улыбаться не только из вежливости.

Любила безответно, без надежды,

но не могла уйти из его жизни.

Она писала ему письма – короткие, заботливые —

и оставляла их в почтовом ящике.

«Вы слишком долго не выходите.

Я беспокоюсь.

Позвольте хотя бы раз принести вам угощение.»

Он не отвечал.

Иногда даже рвал письма, не дочитав.

Но однажды они встретились.

Он возвращался домой – пьяный, небритый,

шатаясь, словно шёл не по улице, а по собственной памяти.

Она стояла у ворот с письмом в руках.

– Эдвард, – начала она, —

я просто хотела узнать… как вы, живы ли…

Он резко обернулся.

Глаза его были мутны, голос – тяжёлый, усталый:

– Жив? – усмехнулся он. —

Разве это жизнь, Грэйс?

Ты не видишь? Я уже мёртв.

Как и всё, что любил.

Так не трать свою жалость.

Она побледнела.

Руки дрожали, но она не плакала.

– Это не жалость, – ответила тихо. —

Это то, что остаётся от человека,

когда всё остальное пропадает.

Он хотел что-то сказать,

но вместо слов – только выдох,

тяжёлый, пропитанный вином и пустотой.

Потом отвернулся и ушёл,

даже не оглянувшись.

После той встречи Грэйс, проходя мимо его дома,

иногда останавливалась у ворот,

где в почтовом ящике всё ещё лежали

её не забранные письма —

словно напоминания о том,

что даже любовь может стать забытой молитвой.

Эдвард же продолжал жить —

если это можно было назвать жизнью.

Он существовал на старые накопления —

свои и брата, которому деньги больше не были нужны.

Дом погрузился в запустение.

Пыль легла на книги,

паук свил паутину над зеркалом,

а воздух стал пахнуть вином, плесенью и одиночеством.

Иногда Бет сидела у окна,

глядя на редких прохожих – живых, тёплых, пахнущих кровью.

И в её взгляде не было зависти —

только тихая тоска по тому,

что в ней уже умерло.

Так дом, где когда-то звучали смех и шаги трёх живых людей,

стал мавзолеем.

Три сердца били когда-то в унисон,

но теперь каждое жило в своём аду:

Ричард – в огне света.

Эдвард – в пепле разочарования.

Бет – в холоде жажды.

А старый дом будто и сам забывал жизнь,

что была здесь прежде, —

и только ветер за стенами

пел реквием о тех,

кто однажды просто перестал быть собой.