Читать книгу Невеста Стали. Дочь гнева - - Страница 16

Этот вечер ничем не отличался от других. В «Хромом Медведе» стоял густой чад от сальных свечей и дешевого табака. Сестры Стали отдыхали после тренировки: кто-то правил лезвие меча, кто-то штопал пробитый поддоспешник, кто-то просто тупо смотрел в кружку с мутным пивом.

Все изменилось, когда в корчму вошел рябой торговец шкурами и, спросив Рогнеду, сунул ей в руки свернутый трубочкой кусок бересты.

Рогнеда, огромная женщина-гора, которая обычно крушила врагов молотом, замерла. Она сидела за столом, вертя в мозолистых пальцах берестяную грамоту, как ребенок – диковинную игрушку. Ее лоб собрался в глубокие складки. Она подносила бересту к глазам, отодвигала, щурилась, пытаясь разгадать смысл нацарапанных черточек и резов.

Для неё это были просто следы куриных лап. Но эти следы были вестью из дома, которого она не видела десять лет.

Она с досадой рыкнула и ударила кулаком по столу, да так, что подпрыгнули кружки.

– Чего там, Рогнеда? – лениво спросила Беляна. – Любовник пишет?

– Тьфу на тебя, – буркнула великанша. – Мать это… наверное. Дьяк писал. А я почем знаю, чего там? Может, помер кто. А я смотрю, как баран на ворота.

Повисла тишина. Большинство сестер выросли в глухих деревнях или на городском дне. Меч, топор, нож – это была их грамота. Буквы – это для попов и бояр.

Ярослава в этот момент собирала со столов пустые миски. Она остановилась за спиной Рогнеды, глядя на бересту через ее плечо.

– Давай прочту, – тихо сказала она.

Разговоры в зале смолкли. Рогнеда медленно обернулась. Десять пар глаз уставились на "поломойку", измазанную в саже.

– Чего? – переспросила великанша. – Ты?

– Читать умеешь? – подала голос Радмила, чистящая ногти кинжалом. В её глазах мелькнуло недоверие.

– И писать, – кивнула Яра, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я училась. Дай.

Рогнеда колебалась секунду, потом сунула бересту ей в руки:

– Если соврешь или посмеешься – голову оторву.

Ярослава развернула скрученную кору. Буквы были корявыми, писало дрожало в руке сельского дьячка, но смысл был ясен. Яра прокашлялась и начала читать вслух, переводя сухие символы в живую речь:

"Дочери моей, Рогнеде. Жива ли ты? Отец твой помер в Филиппов пост, корова сдохла. Дом крыльцом осел. Если жива ты и при деньгах, пришли серебра, хоть горсть, иначе по миру пойду. А коль нет – так и не приезжай, лишний рот не прокормлю. Мать твоя, Анисья".

Тишина стала вязкой, тяжелой. Никто не смеялся. Рогнеда сидела, глядя в одну точку. В этом коротком послании была вся судьба – голодная, злая, без любви, но родная.

– Помер, значит, батька… – пробасила она наконец. – Анисья, старая ведьма… жива.

Она подняла на Яру глаза. В них блеснула скупая влага, которую великанша тут же смахнула рукавом.

– Спасибо, Княжна.

И тут плотину прорвало.

– А мне… мне напишешь? – вдруг подала голос Горислава, та самая кузнечиха с обожженным лицом. Она полезла в карман широких штанов и достала мятый, грязный кусок пергамента, который хранила у сердца.

– И мне! У меня к дьяку новгородскому дело! – крикнула Хельга.

– И матери!

Ярославу усадили за центральный стол, отодвинув кружки. Кто-то сбегал к корчмарю, выбив у него чернила (сажу, разведенную с вишневой камедью) и гусиное перо. Пергамента не было – писали на том, что нашли: на кусках бересты, на оборотной стороне старых счетов, на светлой щепе.

В этот вечер Яра перестала быть просто девчонкой для битья. Она стала исповедницей.

Она макала перо в грубую глиняную плошку и выводила слова, которые ей шептали на ухо грозные воительницы, превращаясь в растерянных женщин.

Она писала под диктовку суровой варяжки Хельги письмо жрецам в Ладогу, где рос её сын-бастард: "Шлю гривну. Мальца не бить. Мечу учить. Приеду – проверю. Хельга".

Она писала за Малушу в рязанскую деревню: "Долг мой простите, не вернусь. Считайте меня мертвой. Но за дом сгоревший спрошу с вас на том свете".

Она превращала пьяный бред Беляны в связное послание бывшему любовнику, полное яда и тоски.

Ярослава слушала их тайны. Она узнавала о брошенных детях, о сбежавших мужьях, о кровной мести и о том, как страшно быть одной.

Она видела, как дрожат руки, привыкшие рубить головы, когда нужно подобрать ласковое слово для матери.

Пальцы Яры были в чернилах по самые фаланги. Свечи догорали.

Когда последнее письмо было дописано и свернуто, Яра вытерла перо о тряпку и устало откинулась назад. Спина болела, как после ношения ведер, но внутри было странное тепло. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной. Не вещью. Человеком.

Тень упала на стол.

Перед ней стояла Радмила. Предводительница не просила ничего писать – у нее, похоже, не осталось никого, кому стоило бы отправить весточку. Но она видела всё.

Радмила молча взяла с блюда огромный, истекающий жиром кусок жареной свинины на кости – лучший кусок, который обычно доставался только ей.

И с глухим стуком бросила его в деревянную миску перед Ярой.

– Ешь, Чернильница, – буркнула она. – Мозгам мясо нужно.

Беляна хмыкнула, но не съязвила. Рогнеда кивнула, пряча свою бересту за пазуху.

Это было признание.

Ярослава впилась зубами в мясо. Оно было вкуснее всех боярских деликатесов. Потому что она его заработала не телом, а умом. И потому что ела она его теперь за одним столом со своей стаей.