Читать книгу Невеста Стали. Дочь гнева - - Страница 4

Ночь навалилась на терем тяжело, словно мокрое, черное одеяло, которым глушат пожар. Луны не было. Небо затянуло низкими тучами, и во всем мире осталась только густая, чернильная тьма да вой осеннего ветра, скребущегося в кровлю как голодный пес.

Ярослава сидела в своей горнице, одетая не для сна, а для пути.

На ней не было ни жемчужных обнизей, ни дорогих серег, что оттягивали уши. Только простая рубаха из грубого льна, которая натирала нежную кожу, темная понева да шерстяной платок, чтобы скрыть лицо. Она сидела на сундуке, сцепив руки так крепко, что пальцы побелели.

Ждала.

За дубовой дверью было тихо, лишь изредка доносилось сопение, переходящее в могучий, булькающий храп. Влас. Стражник, приставленный отцом, "дабы дурь девичья в голову не ударила перед свадьбой".

Влас был мужиком крепким, как старый дуб, и верным, как цепная собака. Силой его было не пройти, хитростью – не взять. Но у любой собаки есть слабость – сладкая кость да крепкая брага.

Весняна сработала чисто.

Еще днем, когда Влас маялся от скуки у дверей, она пронесла ему жбан с медовухой. "Для сугрева, дядька Влас, а то сквозит тут". В меду была растворена сон-трава – дурман, который Весняна выменяла у кривой лекарки на краю посада за Ярину любимую алую ленту, расшитую шелком. Ленту было жаль, но свобода стоила дороже.

Теперь Влас спал мертвым сном. Хоть в ухо ему кричи, хоть из пушки пали – до утра не встанет.

Яра подошла к двери. Потянула кованую ручку на себя.

Дверь даже не шелохнулась.

Ярослава знала это. Знала, но все равно похолодела от отчаяния.

Засов.

Тяжелый брус мореного дуба, толщиной в мужскую руку, лежал в железных пазах снаружи. Влас задвинул его перед тем, как приложиться к жбану, следуя приказу.

"Чтоб не сбежала, пока я сплю", – видимо, была последняя трезвая мысль стражника.

Весняна не могла его открыть – она должна была сидеть тихо, чтобы никто не заподозрил её присутствия до рассвета. Открыть засов мог только тот, кто был в коридоре. Но в коридоре никого не было.

Ярослава оказалась в ловушке. В каменном мешке, где она должна дождаться утра, чтобы стать товаром для старика.

– Нет… – прошептала она, прижимаясь лбом к холодному дереву. – Нет!

Она метнулась к окну. Слюдяные оконца были крошечными – голова не пролезет. Во втором этаже терема они сделаны так, чтобы вор не залез и девка не выпала.

Оставался лишь один путь. Тот, о котором в церквях не говорят, но к которому прибегают все – от смерда до князя, когда людские силы кончаются.

Ярослава подошла к печи.

Русская печь в углу горницы была теплой, большой, словно спящий белый медведь. Это было сердце дома. И в тени за печью, там, где скапливалась пыль и паутина, где трещали сверчки, жило Нечто.

Она дрожащими руками достала из-под лавки припасенное блюдце. Налила в него густого, жирного парного молока. Рядом положила кусок медовых сот, истекающих янтарем.

Она опустилась на колени перед черным зевом подпечья. Страшно. Няньки пугали в детстве: "Не зли Хозяина, задушит ночью". Но сейчас страх перед отцом и будущим мужем был сильнее страха перед Нечистью.

– Хозяин, батюшка… – голос Яры сорвался на шепот. Она поклонилась до пола, касаясь лбом досок. – Дедушка-суседушка… Прими дар. Не отвернись.

Тишина. Только ветер воет в трубе.

– Не ради службы прошу, не корысти ради… Ради жизни прошу. Гниль в доме поселилась, Батюшка. Ты же видишь. Ты всё видишь.

Яра говорила быстро, глотая слезы. Она говорила не с монстром, а с самой сутью своего Рода.

– Отец угасает, разум его помутился, кровь портится. Мезенмир… брат мой… он дом пропьет, он стены по бревнам раскатает, он гнилой человек. Род умирает, Хозяин. Я – ветвь живая. Если останусь – засохну вместе с ними, сгнию заживо. Выпусти меня! Дай мне прорасти в другом месте! Сохрани семя!

В темном углу, там, где веник стоял ухватом кверху, зашуршало. Будто мышь пробежала? Нет, тяжелее мыши.

Послышалось кряхтение. Старое, скрипучее, как половицы этого дома.

Из густой тени показались два маленьких красных уголька. Они не моргали.

Яра замерла, не смея дышать.

В полосу слабого света от ночника вполз… нет, скорее, выкатился небольшой комок. Он был похож на спутанный клубок старой серой шерсти, весь в пыли и паутине. Короткие кривые ножки, обросшие волосами, длинные руки с цепкими пальцами, напоминающими корни.

Домовой.

Хозяин. Страж. Душа Дома.

Он посмотрел на блюдце с молоком. Понюхал воздух крошечным носом, спрятанным в густой бороде. Потом поднял взгляд на Ярославу.

Этот взгляд был тяжелым, древним, как сама земля. В нем не было человеческой жалости. Домовые не умеют жалеть. Они умеют беречь.

Он видел этот дом насквозь. Видел черную язву на ноге Мстислава, пожирающую хозяина. Видел пьяную, мутную душу Мезенмира, который уже мысленно продал стены, в которых родился. Видел грядущий упадок. Паутину в красном углу. Разбитые окна. Холодный очаг.

Этот дом был мертв, просто он еще не знал об этом.

Держать эту девку здесь – значит обречь и её. Последнюю чистую каплю крови.

Существо тихо вздохнуло – звук был похож на шелест сухой листвы. Домовой не притронулся к молоку. Ему не нужна была еда. Ему нужен был Порядок. Иногда, чтобы сохранить порядок в будущем, нужно нарушить его в настоящем. Выпустить птицу из горящей клетки – это тоже сохранение.

Он отвернулся от Яры и, странно переваливаясь, скользнул в тень у порога, растворяясь в ней, словно клочок тумана.

Ярослава осталась стоять на коленях, оглушенная тишиной.

"Не принял? Не помог?"

И тут…

Скр-р-р…

Звук был тихим, но в ночной тишине он прозвучал как гром. За дверью.

Скр-р-р-р-ы-ык…

Тяжелый дубовый брус двигался. Медленно, с трудом, рывками, будто невидимая, но очень сильная рука толкала его, упираясь в шершавое дерево. Дерево скрипело о железо скоб.

Яра зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть.

Влас не проснулся. Сон-трава держала его крепче цепей. Лишь всхрапнул громче, повернувшись на другой бок на лавке.

Звук прекратился. Глухой удар дерева о дерево. Засов вышел из пазов. Путь был открыт.

Домовой открыл ей не за молоко и мед. Он открыл, потому что понимал: чтобы Род выжил, ему нужно уйти отсюда. В этих стенах жизни больше нет.

Ярослава встала. Ноги были ватными. Она подхватила узелок с пожитками, в последний раз оглянулась на свою комнату, ставшую теперь чужой, и толкнула дверь.

Та подалась мягко, бесшумно, словно смазанная маслом.

Перед ней зиял черный коридор. Влас спал, прислонившись спиной к стене, раскрыв рот.

Ярослава перешагнула через его вытянутые ноги. Из тьмы угла, кажется, сверкнули два красных огонька и тут же погасли.

– Спасибо, Хозяин, – одними губами выдохнула она.

И шагнула в темноту, навстречу своей новой, страшной судьбе.