Читать книгу Невеста Стали. Дочь гнева - - Страница 6

Свобода пахла не ветром и луговыми травами, как мечталось в душном тереме. Свобода пахла мокрой псиной, конским потом и прогорклым дегтем.

Караван купца Твердилы полз уже пятый день. И с каждым днем этот путь все больше напоминал пытку. Осенняя распутица превратила тракт в жирную, чавкающую трясину, которая жадно хватала колеса телег, не желая отпускать добычу. Лошади хрипели, выкатывая налитые кровью глаза, возницы орали матом, хлеща несчастных животных, а небо, серое и низкое, равнодушно сыпало мелкой, промозглой моросью.

Ярослава – теперь для всех Марья – шла рядом с телегой, держась рукой за скользкий борт.

Сапоги Весняны, грубые, стоптанные набок, оказались велики и жесткие, как деревянные колодки. Ступни горели огнем. Каждый шаг отдавался болью: стертая кожа на пятках лопнула, портянки пропитались сукровицей и грязью, присохнув к ранам.

Твердило, сидевший на передке первой телеги, закутанный в медвежью шубу, был скуп не только на слова, но и на жизнь.

– Жрать в Киеве будете! – рыкал он на привале. – А здесь нечего брюхо набивать, лошадям тяжелее идти!

На обед выдавали сухари – черствые, каменные куски черного хлеба, о которые можно было сломать зубы. Их приходилось долго размачивать в воде, чтобы проглотить. Вода была под стать еде: ее черпали из бочек, набранных еще в прошлой деревне. Она застоялась, пахла тиной и затхлостью, на поверхности плавали какие-то щепки. Пить эту жижу Ярославе, привыкшей к ключевой воде из серебряного ковша, было мучительно. Но жажда не знает гордости. Она пила, закрыв глаза и зажимая нос, стараясь не думать, что плавает на дне бочки.

Яра поняла: она здесь – ничто. Даже не служанка. Лишний рот, заплативший за то, чтобы молча страдать. Она стала "мясом", которое везут на рынок жизни.

Вечером пятого дня караван встал на ночевку у кромки темного ельника. Яра сидела у колеса, пытаясь размотать присохшую к ноге тряпку, и закусывала губу, чтобы не взвыть.

Рядом опустилась тень.

– Держи.

К ней прибился Ждан. Из всей охраны – сборища угрюмых, битых жизнью мужиков, смотревших на "Марью" сальными взглядами, – он один был другим.

Молодой, не старше двадцати. Лицо конопатое, открытое, нос картошкой, а в глазах цвета летней травы прыгали веселые бесята. Он еще не успел огрубеть, не успел напитаться дорожной злостью.

Яра подняла голову. Ждан протягивал ей яблоко.

Маленькое, сморщенное, с коричневым бочком, оно, казалось, вобрало в себя все тепло ушедшего лета.

– С родительского сада припас, – улыбнулся парень, и щербинка между передними зубами сделала его похожим на ребенка. – Мамка в дорогу сунула. Бери, Марья. А то ты на призрака похожа. Того и гляди ветром сдует.

Ярослава взяла яблоко грязными, дрожащими пальцами. Поднесла к лицу. Сквозь запах навоза и мокрых овчин пробился тонкий, нежный аромат антоновки. Запах дома. Запах той жизни, которой больше нет.

Она вгрызлась в мякоть жадно, хищно. Кислый сок брызнул на язык, и от этой сладости у неё свело скулы.

Ждан присел рядом на корточки, поправляя пояс с топором.

– Чего такая смурная-то? Все молчишь да молчишь. Али обидел кто?

Яра прожевала кусок, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку.

– Боюсь, – честно сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания. – Страшно здесь. Лес… темный. Люди… злые.

Ждан рассмеялся, звонко хлопнув себя по колену.

– Тю! Не боись, Марья! Мы с парнями лихие, мы тут каждую кочку знаем. Со мной не пропадешь! Топор у меня острый, рука крепкая.

Он выпятил грудь, красуясь.

– Вот доедем до Киева, там красота! Церкви златоверхие, Днепр широкий – конца-края не видать! Терема каменные, торг шумный. Там жизнь другая, веселая. Я там уже два раза был. Может, наймусь в гридни к князю. Куплю себе кафтан красный, сапоги сафьяновые…

Он болтал без умолку, рисуя в воздухе руками картины их будущей прекрасной жизни. А Ярослава доела яблоко, до самого черенка, и смотрела на него.

Смотрела не в веселые глаза, а ниже.

На его шею.

Она была тонкой, мальчишеской. Ворот грубой рубахи был расстегнут, и в ямке между ключицами беззащитно билась жилка. Тук-тук. Тук-тук.

И вдруг в голове Яры, словно червь в том яблоке, шевельнулась странная, страшная мысль.

«Какой он мягкий. Какой хрупкий. Один удар – и всё. Хрустнет, как сухая ветка».

Её пальцы непроизвольно сжались, словно сжимая невидимую рукоять.

Ей стало жутко от самой себя. Откуда это? Раньше она бы умилилась его доброте. А теперь… теперь она смотрела на своего защитника и видела не парня, а ходячий кусок плоти, который слишком легко повредить.

– … а девки там, говорят, песни поют так, что заслушаешься! – продолжал щебетать Ждан, не замечая её взгляда.

– Спасибо за яблоко, – оборвала его Яра, отводя глаза. – Спать пора, Ждан.

Она отвернулась к телеге, натянув рогожу на голову, чтобы он не увидел того холодного, оценочного выражения, что застыло в её серых глазах.

Доброта в этом лесу казалась ей теперь не даром, а слабостью. Непростительной слабостью.