Читать книгу Невеста Стали. Дочь гнева - - Страница 3

Старая черная баня стояла на отшибе, у самого края оврага, словно покосившаяся избушка лесной ведьмы. Внутри пахло сажей, прелыми березовыми листьями и затхлостью. Сюда давно не ходили мыться – боярин предпочитал новую мыльню, поближе к дому, а эту оставили паукам и теням.

Для заговора места лучше было не сыскать.

Ярослава сидела на почерневшем от времени полке, сжимая холодные руки подруги в своих. Лунный свет падал сквозь крошечное оконце узкой полоской, освещая их бледные, искаженные тревогой лица.

– Ты сдурела? – прошептала Весняна, когда Яра выдохнула свой безумный план. Она дернула руками, пытаясь вырваться, глаза её округлились от ужаса. – Это смерть, Ярка! Лютая смерть! Если прознают… Брат твой меня живьем кожу сдерет на конюшне. А отец твой велит псам скормить!

– Не узнают! – лихорадочно зашептала Ярослава, снова хватая её за плечи. – Слушай меня! Послушай! Отец гниет заживо. Гной застилает ему глаза, он света белого не видит, только тени. Он сутками лежит в бреду от боли и маковых настоев. Ему все равно, кто подаст воды, лишь бы подали.

– А Мезенмир?! – выдохнула Весняна. – Он хоть и пьянь, но не слепой!

– Слепой! – отрезала Яра. – Он видит только дно кубка и девок посадских. На меня он и не смотрит толком, для него я – мешок с золотом, который надо сбыть с рук. Я буду прятаться в горнице до самой свадьбы, якобы в молитве. А потом… на свадьбе невеста закрыта. Фата, убрус – никто лица не увидит до самой брачной постели. А муж…

Ярослава набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну.

– Будущий муж, Светозар, видел меня последний раз, когда я под стол пешком ходила. Он помнит имя и род, а не лицо. Ему все равно. Ему нужно молодое тело и знатная кровь. Ты получишь это, Весняна.

Весняна замолчала. Страх всё еще колотил её, зубы выбивали дробь, но в этой дрожи появилось что-то еще. Азарт. Тошнотворное, пьянящее чувство, какое бывает у игрока в кости, когда он ставит на кон последнюю рубаху.

– А голос? – спросила она хрипло. – А манеры? Я же лапоть деревенский! Я руки о подол вытираю, я говорю грубо. У меня спина колесом от стирки. Я не умею ходить павой, как ты! Я выдам себя первым словом!

– Ты будешь молчать, – жестко сказала Яра. – Скажешь, что от страха перед великим мужем язык отнялся. Что скромность девичья уста сковала. Мужикам это нравится. Им покорные нужны, тихие. Будешь кланяться и глаза в пол прятать.

Яра наклонилась ближе, её шепот стал вкрадчивым, змеиным:

– А ходить научишься. Вспомни… помнишь, как мы в детстве, пока мать твоя на сенокосе была, в княжон играли? Ты надевала мои ленты, садилась на пень и приказывала ветру. У тебя взгляд тогда был… гордый. Властный. Лучше, чем у меня. В тебе, Весняна, гордыни больше, чем во всех боярах киевских. Выпусти её. Стань той, кем всегда хотела быть.

Весняна обдумывала.

Она перевела взгляд на свои красные, огрубевшие руки, лежащие на коленях поверх засаленного платья.

Что у нее было? Гнилая изба? Могила матери? Рябой пастух Микула, что вчера зажал её у реки, облапав грубыми ручищами, и только чудом она вырвалась, пообещав прийти позже? Завтра он не будет спрашивать. Завтра он возьмет силой, и никто в деревне не заступится. Скажут – сама хвостом крутила.

А здесь… риск. Страшный. Но приз – жизнь. Жизнь, где едят на серебре. Где спят до полудня. Где бьют, а не тебя бьют.

В темноте бани глаза Весняны сузились, превратившись в две щелочки. В них вспыхнул холодный расчет хищника.

– Ладно… – промедлила она. – Допустим. Я влезу в твою шкуру. Я лягу под старика. Я стерплю. Но одной шкуры мало.

– Что? – не поняла Яра.

– Я сказала, что я получу? – голос Весняны окреп, в нем появились визгливые, требовательные нотки. – Ты бежишь на свободу. У тебя ни долгов, ни мужа старого. А я в клетку лезу. За это плата нужна.

– Ты получишь всё! – Яра развела руками, почти крича шепотом. – Моё имя! Моё приданое – сундуки с мехами, полотно! Мою жизнь сытую!

– Приданое – мужу, имя – воздухом не наешься, – перебила практичная дочь вдовы. – Я здесь остаюсь, в гадюшнике. Мезенмир твой на меня коситься будет. Рот слугам заткнуть, если что не так – серебро нужно. Сейчас. Живое серебро.

Весняна хищно подалась вперед.

– Я знаю, у тебя есть. Сбережения матери твоей покойной. Те, что ты в ларце под половицей прячешь. Отдай. Тебе в лесу они пригодятся, спору нет, но мне они нужнее. На первое время. Чтобы я тут с голым задом, как дура, не сидела, пока муж в казну свою не пустит.

Ярослава замерла. Это серебро – старинные гривны и кольца – было всем, что осталось от материнской любви. Это был её билет в новую жизнь, её подушка безопасности в огромном, страшном мире за стенами терема.

Но она посмотрела на лицо Весняны – искаженное жадностью и страхом. Подруга торговалась не за деньги, она торговалась за свою шкуру.

– Хорошо, – выдохнула Яра, чувствуя странную легкость. Словно отрезая кошель, она отрезала и последнюю нить, связывавшую её с прошлым. – Забирай. Всё отдам. Только кинжал маленький оставлю. Он дешевый, рукоять простая. Он мне как память… и защита.

Весняна облизнула губы.

– Кинжал бери. Железяку не жалко. А монеты неси сейчас.

Яра кивнула.

– И помни про план. Завтра ночью. Стражнику у дверей, Власу, поднесем молоко с твоей сонной травой. Я соберу вещи. Подменимся здесь же, в бане. И я уйду с первым купеческим обозом на рассвете.

– С Твердилой, купцом новгородским, я договорюсь, – неожиданно деловито добавила Ярослава, вставая с полка. – У меня и для него монета припасена.

– Договорись, – усмехнулась Весняна в темноте. – Только смотри, подруга… Обратной дороги не будет. Наденешь мои лохмотья – они к коже прирастут.

– Я знаю, – ответила Ярослава из дверного проема. – Я на это и надеюсь.

Она вышла в ночь, оставив Весняну одну в темноте бани. Вдова дочь сидела и улыбалась, представляя, как завтра на её огрубевшие пальцы лягут холодные, тяжелые серебряные кольца. Страх отступил. Остался только голод.