Читать книгу Невеста Стали. Дочь гнева - - Страница 5

Дверь отворилась беззвучно, будто впуская сгусток ночного мрака. Весняна скользнула внутрь тенью – быстрая, бесшумная, привыкшая не привлекать внимания.

Они не зажигали лишних свечей. Хватало огарка, чадившего на столе, чтобы в дрожащем полусвете совершить этот странный обряд превращения.

Одежду сбрасывали лихорадочно. Шорох ткани в тишине казался оглушительным.

Ярослава стащила с себя тонкую нижнюю рубаху из беленого льна, оставшись на мгновение нагой и беззащитной перед холодом комнаты.

Весняна, скинув свое рванье, жадно потянулась к богатству.

Тяжелый летник из вишневого бархата, расшитый золотой нитью по вороту, упал на плечи дочери вдовы. Ткань легла на огрубевшее от работы тело мягкой, теплой лаской.

И произошло чудо. Или проклятие.

Едва застегнув фибулу на груди, Весняна изменилась. Сутулость прачки, привыкшей гнуться над рекой, исчезла. Спина выпрямилась. Подбородок вздернулся. Она провела ладонью по бедру, чувствуя под пальцами не дерюгу, а гладкий, царственный ворс.

В ее глазах, отразивших огонек свечи, исчез страх затравленного зверя. Там зажегся холодный блеск хозяйки.

Ярослава же натянула на себя платье подруги.

Грубая, колючая шерсть поневы тут же впилась в ноги, кусая нежную кожу. От рубахи несло застарелым, кислым потом, речной тиной и дешевым луком. Этот запах, въевшийся в волокна, казалось, душил.

Яра сразу стала меньше. Серее. Незаметнее. Она превратилась в пыль под ногами, в ту самую "голь", на которую не смотрят бояре.

– Вот, – Ярослава протянула Весняне тяжелый кожаный кошель. – Сбережения матери. Тут гривны, серебряные кольца, немного византийских монет. Хватит, чтобы подкупить слуг или… прожить, если что пойдет не так.

Весняна выхватила мешочек хищным, резким движением. Взвесила на руке, довольно хмыкнув.

– И гребень, – Яра положила на стол костяной гребень с резными птицами. – Он заговорен на женскую долю. Мама говорила…

– Оставь там, – перебила Весняна, не глядя на нее.

Она уже сидела у медного зеркала. Дрожащими от жадности руками она примеряла массивные височные кольца с бирюзой. Она смотрела на свое отражение и не верила. Из мутной меди на нее глядела боярыня. Красивая. Властная.

"Это я, – читалось в её взгляде. – Это моё место по праву".

Ярослава стояла у двери, чувствуя себя лишней в собственной комнате. Между ними выросла стена – толщиной в кошелек золота и сословие.

– Весняна… – тихо позвала она.

Та даже не обернулась. Она была занята – поправляла складку на рукаве.

– Иди уже, – бросила она через плечо. Голос ее стал чужим. В нем звенел металл. – Чего стоишь? Стражник проснется. Вали отсюда. И дверь прикрой плотнее, дует.

Ни "спасибо". Ни "прощай". Ни объятия напоследок. Для Весняны подруга детства умерла в ту секунду, как отдала платье. Осталась только соперница, тень, от которой нужно избавиться.

В этой комнате теперь была только одна Ярослава Мстиславна. И это была не та, что стояла у порога в лохмотьях.

Яра стиснула зубы, глотая горький ком обиды. Она нашарила рукой на поясе ножны. Маленький кинжал с потертой рукоятью. Единственное, что она не отдала. Холодная сталь прикоснулась к бедру сквозь грубую ткань, и это придало сил.

– Прощай, – шепнула она спине той, кто украла её жизнь (или спасла её – Яра уже не знала).

Она вышла в темный коридор.

Влас спал все так же крепко, пуская слюну на бороду. Яра прошла мимо него на цыпочках, затаив дыхание. Сердце колотилось о ребра, как птица в силках. Только бы не скрипнула половица. Только бы он не открыл глаза и не схватил «нищенку», что шныряет по господскому дому.

Пронесло.

Заднее крыльцо встретило ее сырым ветром. Яра, ежась от холода, просочилась сквозь тени хозяйственного двора к дыре в частоколе, которую знала с детства. Псы, чуя знакомый запах (пусть и смешанный с запахом нищеты), лениво тявкнули, но не залаяли.

За забором, на тракте, темнели силуэты груженых телег.

Купец Твердило, мужик кряжистый, с бородой лопатой и глазами-буравчиками, проверял упряжь. Увидев фигуру в лохмотьях, он потянулся к дубинке.

– Твердило, – негромко окликнула Яра. – Это я. Мы договаривались.

Купец опустил руку. Он подошел ближе, светя фонарем ей в лицо.

– Ишь ты, – крякнул он, оглядывая ее с головы до пят. – Была пава, стала ворона. Голь перекатная, да и только. Хорошо замаскировалась, бояры…

– Цыц! – шикнула Яра. – Нет больше боярышни. Марья я теперь. Сирота.

– Ну, Марья так Марья, – Твердило усмехнулся в бороду, пряча в кошель вторую половину обещанной платы, которую Яра ему сунула. – Деньги не пахнут, а одежда – дело наживное. Только вот глаза твои…

Он прищурился.

– Взгляд-то не спрячешь. Смотришь как волчонок, а не как холопка. Спрячь глаза, девка. Беда от них будет.

Он сплюнул под колесо и кивнул на крайнюю телегу, груженую мешками с зерном.

– Лезь под рогожу. Там сухо. И сиди тихо, как мышь под веником, пока от города верст на десять не отъедем. Лешие с тобой, да чтоб нам дорогу не спутали.

Яра, цепляясь сбитыми ногтями за борт, вскарабкалась на воз. От мешков пахло пылью и зерном, от рогожи – дегтем. Она зарылась в солому, натянув грубую дерюгу на голову.

Вскоре послышался окрик возничего, свист кнута, и телега, скрипнув осями, качнулась.

Караван тронулся.

Ярослава лежала в темноте, сжавшись в комок. Колеса мерно стучали по грязи. Каждый оборот колеса уносил ее все дальше от родного дома, от умирающего отца, от брата-предателя, от шелковых перин.

В кармане не было ни гроша. На ней была чужая, вонючая одежда. Впереди была неизвестность.

Страх ледяной рукой сжал сердце, но следом пришло другое чувство. Странное. Пьянящее.

Сквозь щель в рогоже она видела кусочек ночного неба.

Она была свободна.

И она была абсолютно, бесконечно одна.