Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 10

В Империи Грома, раскинувшейся меж серых гор, главной добродетелью был Порядок. Порядок, высеченный в граните скрижалей, отлитый в бронзе памятников Первому Наместнику и вбитый в головы граждан мерным стуком молотов о наковальни. Воздух здесь был густ от дыма плавилен и запаха свеженапечатанных «Ежедневных Директив» – газеты, где каждая буква была одинакового размера, а каждая новость восхваляла Мудрость и Силу Регента, хранителя заветов Первого Наместника.

Столица, город Надежград, была поделена на Концентрические Кольца. Внутреннее Кольцо, Оплот, сияло полированным мрамором. Здесь, в тишине дворцов, жили Вершители – чиновники, чьи лица от долгого ношения казенных масок с утвержденным выражением «спокойной уверенности» стали напоминать аккуратно вылепленное тесто. Они пили воду из хрустальных источников и дышали воздухом, очищенным особыми фильтрами от «смущающих примесей».

Внешние Кольца, Спицы, были царством Тружеников. Они жили в идентичных серых коробках, ели идентичную серую пасту «Благоразумие» и носили униформу цвета моклого асфальта. Их жизнь была циклом: сон – работа у станка или в конторе – сон. Развлечения регламентировались: раз в неделю – обязательный просмотр фильмов о «Радости Труда», два раза – прослушивание гимна по утрам.

И вот, в это выверенное, как часовой механизм, существование, ворвался он. Цирк «Последний Вздох».

Он появлялся ниоткуда, как мираж на раскаленном асфальте. Его шатер был не алым, а цвета выцветшей крови и пыли. Над входом не красовались веселые клоуны, а висел герб: рука, сжимающая птицу, из клюва которой вырывалась последняя струйка воздуха. Никакой яркой афиши, лишь мелким, уставшим шрифтом: «Представление. Один раз. Для тех, кто способен увидеть».

Власти поначалу не обратили на него внимания – еще один бродячий балаган. Но слухи поползли. Говорили, что после его представления не хлопают. Говорили, что зрители выходят оттуда молчаливые, с глазами, полными странной тоски, и разбивают свои еженедельные талоны на «Радость». Кто-то шептал, что цирк показывает не фокусы, а… правду.

Главным соглядатаем Регента был Надзиратель Чистоты Идей, товарищ Аргус. Человек с сухим, как гербарий, лицом и глазами-буравчиками. Он приказал своему лучшему агенту, молодому и идеально преданному Инспектору Линзу, внедриться в цирк и доложить.

Линз, переодетый в потрепанную одежду Труженика, купил билет. Внутри шатра пахло не сахарной ватой, а старыми книгами, пылью и чем-то горьким, вроде полыни. Лавки были жесткими. Публика – молчаливая смесь самых отчаянных Тружеников и пары-тройки любопытствующих Вершителей, скрывших лица воротниками.

Представление началось без фанфар. Из-за занавеса цвета запекшейся крови вышел человек в костюме, напоминающем ливрею Вершителя, но стоптанном и в заплатах. Это был Конферансье, он же директор, он же душа цирка – человек по имени Тихон. Его лицо было маской безразличия, но глаза горели холодным огнем.

«Добро пожаловать, – его голос был тих, но пробивал толщу тишины. – Сегодня мы покажем вам все, что вы знаете. Но под другим углом».

Первый номер: «Бег по кругу».

На манеж выбежал акробат в облегающем трико, испещренном стрелками и циферблатами. Он был привязан тонким, почти невидимым шелковым канатом к центральному столбу. Под меланхоличную музыку шарманки он начал свой бег. Он прыгал, кувыркался, делал сальто, взлетал по стенам – но канат всегда натягивался, возвращая его к столбу. Скорость нарастала, движения становились все более отчаянными, почти истерическими. Зрители, сами того не замечая, начали дышать в такт этому бегу. Они узнавали в этом свой день: метроние, контора, завод, метроние. Бег на месте. Внезапно музыка оборвалась. Акробат замер, грудь его ходуном ходила от усилий. Он посмотрел на столб, потом на свой канат, и медленно, с нечеловеческим усилием, начал его перегрызать. Зубами. Звук рвущегося шелка прозвучал как выстрел. Канат лопнул. Акробат сделал шаг к свободе… и рухнул без сил. Он был свободен, но у него не осталось сил, чтобы идти.

Второй номер: «Воздушные замки».

На трапецию под куполом взобралась худая, как тростинка, девушка. Ее звали Ирина. Она начинала строить. Из ничего, из воздуха, движениями рук она возводила в вышине причудливые, ажурные конструкции. Замки с башенками, мосты через пропасти, целые города. Зрители, затаив дыхание, следили, как под ее пальцами рождается красота. Это были их несбывшиеся мечты, их утраченные надежды. Но как только сооружение было готово, из темноты под куполом вылетала кукла, уродливая карикатура на Регента, с большой метлой. И одним взмахом она сметала эти воздушные замки в ничто. Девушка падала вниз, в сетку, и лежала там, бездвижная, глядя вверх, в пустоту. И снова поднималась, чтобы начать все сначала.

Линз, сидевший в первом ряду, чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Его учили, что искусство должно возвышать и направлять. Это – ранило. Это обнажало какую-то стыдную, спрятанную глубоко правду.

Третий номер: «Клоун без маски».

И вот на манеж вышел он. Главная загадка цирка. Клоун по имени Пьеро. Но это был не смешной Пьеро. Его лицо было выбелено, но не для смеха, а как лицо покойника. Огромные черные слезы были нарисованы от глаз до подбородка. Рот – тонкая, горькая черта. Он не говорил. Он молча подошел к стенду, на котором лежали предметы: казенная Улыбка, как в Благонадежнинске, молоток, колода карт с портретами Вершителей, детская погремушка.

Он взял Улыбку и попытался приклеить ее к своему лицу. Она падала. Он прижимал ее сильнее – она снова отваливалась. Он взял молоток и попытался прибить ее гвоздем. Гротескная, ужасающая пантомима. Зрители замерли. Кто-то сдержал рыдание. Это был их ежедневный ритуал – приклеивать улыбку поверх своей усталости и отчаяния.

Затем Пьеро взял колоду карт и начал строить из них дом. Карточный домик рос, становился все выше и причудливее. Он был хрупок, он дрожал от каждого движения воздуха. И в этот момент Пьеро посмотрел прямо на Линза. Его взгляд был бездонным, полным немого вопроса. И Линз, обученный верить в незыблемость Системы, вдруг с ужасом осознал, что весь Надежград, вся Империя Грома – это тот самый карточный домик. И он, Линз, – одна из карт в его основании.

Представление закончилось. Тихон вышел на манеж.

«Спасибо, что дышали с нами в унисон», – тихо сказал он.

Никаких аплодисментов. Люди молча вставали и расходились. Но они уходили другими. Они смотрели на серые стены своими, заново открытыми глазами.

Линз вернулся к Аргусу с докладом. Но доклад не получился. Вместо сухого пересказа он пытался объяснить то чувство щемящей тоски и странного просветления, что охватило его.

«Они не призывают к бунту, товарищ Надзиратель! Они… они показывают нам нас самих. Таких, какие мы есть внутри».

«Это и есть самый опасный призыв! – прошипел Аргус. – Бунт можно подавить штыком. А что ты сделаешь с тишиной? С взглядом, полным понимания? Они сеют сомнение! А сомнение – ржавчина на стальном Порядке!»

Цирк приказали уничтожить. Но как? Арестовать? Они стали мучениками. Разогнать силой? Они не сопротивлялись. Их искусство было неуязвимо, как призрак.

И тогда Аргус придумал гениальный в своей циничности ход. Он вызвал к себе Тихона.

«Ваше искусство признано… уникальным, – сказал Аргус, сладко улыбаясь. – Оно отражает глубинные процессы в обществе. Поэтому мы даем вам официальный статус. Государственный Цирк «Последний Вздох». Вы будете играть в Оплоте. Для Вершителей. По подписке».

Это была ловушка. Приручить. Обезвредить, превратив в модную забаву для скучающей элиты. Оделть в бархат и позолоту, выхолостить душу.

Тихон понимал это. Он стоял перед выбором: исчезнуть, сохранив чистоту своего жеста, или пойти в самое логово, рискуя стать придворным шутом, но возможно, донести свой «шепот» до тех, кто управляет машиной.

Он посмотрел на Аргуса своим спокойным, всепонимающим взглядом.

«Мы согласны, – сказал Тихон. – Но при одном условии. Мы покажем наш главный номер. Тот, что никогда не показывали. «Немое сердце»».

Аргус, польщенный, согласился.

Весь цвет Империи Грома собрался в золоченом зале Дворца Искусств. Вершители в своих лучших одеждах, сам Регент в ложе. Воздух был густ от духов и предвкушения.

Шатер цирка здесь казался чужеродным пятном. Представление шло, как всегда. «Бег по кругу». «Воздушные замки». Вершители смотрели с любопытством, как на диковинных зверей. Они не узнавали себя в акробате. Их замки были из камня.

И вот, финал. «Немое сердце».

На манеж выкатили большую, пульсирующую механическую конструкцию, похожую на сердце, сделанную из шестеренок, трубок и лампочек. Оно мерно стучало, и с каждым ударом лампочки зажигались, показывая идеальные графики и цифры. Это было сердце Системы.

К нему подошел Пьеро. Он сел рядом, склонил голову набок и слушал. Затем он достал из складок своего костюма маленькую, затертую монету – обычную медяшку, на которую Труженик покупал кусок хлеба. Он поднес ее к механическому сердцу.

И случилось нечто. Механизм дрогнул. Его стук сбился. Лампочки замигали в хаосе. Из трубок пошел не дым, а что-то похожее на черную, густую слезу. Пьеро положил монету на шестеренку. Раздался скрежет. Механизм захрипел. И из его глубины, сквозь стук и гул, прорвался звук. Тихий, едва слышный. Детский плач.

Это длилось всего мгновение. Потом механизм снова набрал обороты, заглушив все посторонние звуки. Но этого было достаточно.

В зале воцарилась мертвая тишина. Никаких аплодисментов. На лицах Вершителей не было ни злобы, ни восторга. Лишь растерянность. Один пожилой сановник, ветеран многих чисток, вдруг снял очки и вытер глаза. Другой сжал ручку кресла так, что костяшки побелели.

Цирк «Последний Вздох» уехал из Оплота. Их не тронули. Приказ Аргуса был отменен. Молва говорила, что сам Регент, выходя из ложи, произнес: «Неудобное искусство».

Цирк продолжал кочевать по Спицам. Его представления не изменились. Но что-то изменилось в воздухе Империи Грома. Порой, проходя мимо идеально отполированного фасада, кто-то из Тружеников мог остановиться и увидеть в нем трещину. Маленькую, почти невидимую. Или ему это лишь казалось.

Система не пала. Молоты стучали, «Ежедневные Директивы» выходили, гимн звучал по утрам. Но теперь, в этой отлаженной симфонии Порядка, слышался едва уловимый диссонарующий звук. Тихий, как вздох. Как последний вздох птицы, которую когда-то пытались удержать в кулаке. И этот звук было уже не заглушить.