Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 19

В Государстве Рационального Спокойствия, простирающемся под вечно серым, контролируемым атмосферным куполом, высшей ценностью был Порядок. Не просто отсутствие войны, а полное, тотальное отсутствие внутренних бурь. Обществом правила Технократическая Лига – каста бывших инженеров и программистов, провозгласивших, что все человеческие несчастья проистекают из одной-единственной биологической ошибки: гиперактивности зеркальных нейронов.

Их идеология, «Рацио-Стабильность», была высечена на граните общественных зданий: «ЧУВСТВА – ЭТО ХАОС. СОСТРАДАНИЕ – ЭТО СЛАБОСТЬ. ЛОГИКА – ЕДИНСТВЕННЫЙ ПУТЬ». Главным инструментом угнетения был «Стабилизатор» – аппарат для процедуры «Нейрологической Коррекции», подавлявший активность тех самых злополучных нейронов.

Социальные лифты работали исключительно для «Стабильных» – тех, кто прошел Коррекцию. Они занимали посты в бюрократическом аппарате, управляли заводами, жили в стерильных кварталах «Акмэ». Их жизнь была предсказуемой, эффективной и безрадостной. Они не плакали на похоронах и не смеялись на праздниках. Они констатировали факты.

«Нестабильные», или «Эмпаты», были изгоями. Их выявляли с детства с помощью обязательных тестов: ребенок, который плакал, видя плачущего сверстника, или смеялся от души, а не по протоколу, получал диагноз «Синдром Зеркального Нейрона» (СЗН). Их направляли в Клиники Коррекции. Отказ от лечения карался переводом в трудовые лагеря «для пользы общества», где они, лишенные прав, добывали ресурсы для Государства.

Главный герой, доктор Лев Орлов, был звездой системы. Молодой, талантливый нейрофизиолог, лично разработавший последнюю версию «Стабилизатора». Он искренне верил, что несет людям избавление от страданий. Он видел, как «нестабильные» мучаются от чужих болей, как их раздирают внутренние конфликты, и считал, что дарит им покой.

Все изменилось во время планового осмотра «вылеченных». Орлов проверял партию недавно прошедших Коррекцию рабочих. Он задавал вопросы.

«Как ваше самочувствие?»

«Нормально», – отвечал мужчина с пустыми глазами.

«Что вы чувствуете?»

«Ничего. Все показатели в норме».

Орлов показал ему изображение плачущего ребенка. «Ваша реакция?»

«Биологическая особь демонстрирует выделение жидкости из слезных желез. Вероятная причина – дискомфорт».

Все было правильно. С точки зрения системы. Но потом Орлов, по старой памяти, спросил одного из рабочих, не хочет ли он, чтобы ему рассказали сказку его ребенку на ночь. Раньше этот человек обожал читать сыну. Теперь он посмотрел на Орлова как на безумца. «Это нерациональная трата временного ресурса. Ребенок должен спать».

В тот вечер Орлов, вернувшись в свою стерильную квартиру, включил запись старого концерта. Раньше музыка вызывала у него мурашки. Теперь он слышал лишь последовательность звуковых колебаний. Он подошел к зеркалу и попытался улыбнуться. Получилась гримаса. Он разучился это делать. Он был «стабилен». И он был пуст.

Это было началом его личного когнитивного диссонанса.

Он начал тайное исследование. Под предлогом «отслеживания отдаленных последствий Коррекции» он получил доступ к архивам. И он обнаружил ужасающую закономерность. Все «стабильные» теряли не только способность к эмпатии. Они теряли креативность. Они не могли придумать новую схему, решить нестандартную задачу, увидеть красоту в абстрактной формуле. Они были идеальными исполнителями, но бесплодными творцами.

Государство, убивая «слабость», убивало гений.

Его антагонистом был начальник Службы Нейрологической Безопасности, товарищ Гросс. Бывший военный, человек с телом шкафа и взглядом сканера. Он был воплощением системы. Его логика была безупречна: «Государство – это механизм. Чувства – это песок в его шестернях. Наша задача – вычистить этот песок. Творчество? Оно порождает инакомыслие. Нам не нужны гении. Нам нужны винтики».

Орлов, рискуя всем, начал подпольную деятельность. Он не был революционером. Он был ученым. Он понял, что для выживания государствам будущего, для прорывов в науке и искусстве, нужны «нужные эмпаты». Люди, сохранившие способность чувствовать и творить, но способные работать на систему. Он стал тайно искать их среди тех, кому был поставлен диагноз СЗН.

Он нашел свою первую «единицу» в лице молодой художницы Ирины. Ее картины, полные диких, нерациональных красок и форм, должны были быть уничтожены, а сама она – отправлена на Коррекцию. Орлов подделал документы, объявив ее «перспективным образцом для изучения крайней формы СЗН». Он поселил ее в секретной лаборатории, замаскированной под архив.

Ирина, живое, хрупкое существо в мире стеклянных людей, стала его музой и его проклятием. Она рисовала. Ее картины были полны боли и света, которых Орлов больше не чувствовал. Она смотрела на него с надеждой, веря, что он ее спаситель. А он видел в ней лишь ценный экземпляр, «носителя аномалии».

Он нашел и других. Музыканта, который слышал музыку в шуме ветра. Поэта, чьи стихи были признаны «вербальной инфекцией». Он собирал их, как коллекционер бабочек, изучая их мозг, пытаясь понять, что делает их такими, и можно ли это как-то… приручить.

Гросс начал подозревать неладное. Отчеты Орлова были безупречны, но его замкнутость и странный блеск в глазах намекали на «латентную нестабильность». Он установил за ним слежку.

Кульминация наступила, когда система дала сбой. Один из ключевых «стабильных» инженеров, работавший над проектом нового энергореактора, не смог найти решение нештатной ситуации. Его логика была безупречна, но ему не хватило озарения, того самого «нелогичного прыжка», на который способен только эмпатичный мозг. Реактор вышел из строя, погибли люди.

Гросс пришел к Орлову в ярости.

«Ваша "стабильность" оказалась беспомощной! Нужно ужесточить протокол! Полностью исключить любые аномалии!»

«Вы не понимаете! – взорвался Орлов, впервые за долгое время почувствовав нечто, похожее на гнев. – Та аномалия, которую вы хотите уничтожить, – это единственное, что может нас спасти! Вы создали общество идеальных мертвецов!»

Это была его ошибка. Признание. Гросс ушел, бросив на прощание: «Мертвецы, доктор, не бунтуют. И не предают».

Орлов понял, что его время вышло. Он решил действовать. Он хотел вывести своих «нужных эмпатов» за пределы Государства, в легендарную «Зону Свободы», о которой ходили слухи. Но Ирина отказалась.

«Ты собираешься спасти нас, Лев? Или спасти наши мозги для своей новой системы? – спросила она, глядя на него своими огромными, живыми глазами. – Ты такой же, как они. Ты просто хочешь создать новый вид рабства – рабства для "полезных" чувств».

Это был горький урок. Он пытался играть в бога, не имея на это права. Он был частью системы, пытавшейся использовать душу как ресурс.

В ту же ночь пришли люди Гросса. Лабораторию окружили. Орлов, понимая, что проиграл, совершил последний, отчаянный поступок. Он не стал сопротивляться. Он стер все данные своих исследований. Он выпустил своих «бабочек» через потайной ход, зная, что у них мало шансов.

Его арестовали. Суд был скорым. Его обвинили в «государственной измене и распространении ментальной заразы». Ему был вынесен диагноз: «Тяжелая форма СЗН, осложненная манией величия».

Его ждала Коррекция. Усиленная версия.

Перед процедурой к нему в камеру пришел Гросс.

«Жаль, доктор. Вы были гениальны. Но вы заразились тем, что изучали».

«Нет, – тихо ответил Орлов. – Я просто проснулся. И узнал, что один день настоящей жизни стоит вечности в вашем спокойном небытии».

Его «вылечили». Теперь он был идеально стабилен. Его вернули на работу. Техническим консультантом. Он смотрит на мозговые активности новых пациентов и видит в них лишь схемы. Иногда мимо него проводят партию «нестабильных». Он смотрит на их живые, полные страха глаза и не чувствует ничего. Ни капли.

Но по ночам, в его безупречно стабильном сне, иногда проскальзывает образ. Образ девушки с кистями в руках и глазами, полными слез, которые он больше не может понять. И его идеально откалиброванный мозг фиксирует это как «необъяснимый шум в нейронных цепях». И этот шум – единственное, что напоминает ему, что он когда-то был жив. Горькая, стерильная победа системы оказалась полной.