Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 15

В городе Единого Потока, носившем гордое имя Прогрессоград, не было ничего лишнего. Ни кривой улочки, ни случайного цветка, ни пылинки, лежащей не на своем месте. Город был шедевром стерильной геометрии, состоящим из сверкающих башен-кубов, соединенных прямыми, как стрела, эстакадами. Воздух был дистиллирован и подавался через вентиляционные шахты с добавлением «бодрящих ароматов» – запаха озона и свежей краски. Небом служил гигантский LED-экран, на котором сменялись утвержденные пейзажи: лазурный берег, строгие горы, бескрайние поля пшеницы.

Обществом правила Технократия – совет самых рациональных умов, чьи портреты, лишенные каких-либо эмоций, смотрели на граждан с плакатов с лозунгом: «ЭФФЕКТИВНОСТЬ – ВСЕ, ОСТАЛЬНОЕ – СЕНТИМЕНТ».

Город был разделен на Сектора. В Центральных Секторах, в апартаментах с шумоизоляцией и системой рециркуляции воздуха, жили Инженеры Души – архитекторы, программисты, чиновники. Они питались синтезированной пищей, идеально сбалансированной по нутриентам, и развлекались виртуальными путешествиями.

В Периферийных Секторах, в идентичных капсулах-квартирах, обитали Функционеры. Они обслуживали машины, следили за чистотой эстакад и получали за это пайки – безвкусные, но питательные батончики «Вита». Их жизнь была расписана по минутам: подъем, транспорт, работа, сон. Мечтать не запрещалось, но для этого существовали специальные «Залы Грез», где под наблюдением психолога можно было помечтать об улучшении своих рабочих показателей.

И был еще Сто тридцатый сектор. Зона не планируемого, но пока не устраненного хаоса. Здесь, среди полуразрушенных старых построек и запутанных переходов, на крошечном пятачке земли, пробивающемся сквозь асфальт, стояло Оно.

Дерево.

Никто не знал его вида. Оно было просто Деревом. Старым, могучим, с корой, покрытой шрамами, и раскидистой кроной, которая весной покрывалась нежными зелеными листьями, а осенью роняла на серый асфальт желтые и багряные. Оно было анахронизмом, сбоем в программе, живым упреком стерильности.

Для детей Периферийных Секторов Дерево было чудом. Они тайком бегали к нему после «социоадаптационных игр». Они трогали кору, слушали шелест листьев – настоящий, а не сгенерированный компьютером звук! Они собирали его листья и засушивали между страницами технических мануалов. Для них оно было единственной по-настоящему живой вещью в этом искусственном мире.

Для стариков, которых система списывала в утиль как «исчерпавший ресурс элемент», Дерево было памятью. Они сидели на скамейке у его подножия и вспоминали запах дождя на земле, пение птиц (давно истребленных как разносчики бактерий), вкус настоящего яблока. Оно было их молчаливым собором, их связью с миром, который уничтожили во имя Прогресса.

Главным героем этой истории был мальчик по имени Юн. Сын Функционеров, он был идеальным продуктом системы: послушный, рациональный, веривший, что все существующее – разумно. Он собирался стать инженером-оптимизатором. Но однажды его младшая сестра, болезненная девочка по имени Лия, тайком привела его к Дереву.

«Потрогай», – прошептала она.

Юн скептически прикоснулся к шершавой коре. И его пальцы ощутили нечто невероятное – пульсацию. Теплую, медленную, живую. Это был не ритм машин, а нечто иное, древнее. Он вдохнул запах листвы и почувствовал головокружение. Это был запах свободы, о которой он не подозревал.

В это время Технократия утвердила грандиозный проект «Вертикаль-Х». Новая, суперскоростная магистраль, которая должна была соединить Центральный Сектор с космопортом. Проект был безупречен с точки зрения логистики и экономики. Была лишь одна «незначительная помеха» – трасса проходила точно через Сто тридцатый сектор. Через Дерево.

Объявление появилось на всех экранах: «В целях оптимизации транспортных потоков подлежит ликвидации биологический объект B-130, известный как "Дерево". Работы начнутся ровно в 08:00».

Город принял это как данность. Инженеры Души пожали плечами. Функционеры вздохнули и пошли на работу.

Но в Сто тридцатом секторе что-то произошло. Старик по имени Матвей, бывший учитель ботаники, которого система давно списала, вышел из своей капсулы и медленно, опираясь на палку, побрел к Дереву. Он сел на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу, и закрыл глаза.

За ним вышла его соседка, бабка Агата. Потом – другие старики. Они не сговаривались. Они просто пришли. Молча. Они образовали вокруг Дерева неподвижное, хрупкое кольцо.

В 07:55 к сектору подъехали машины. Из них вышли рабочие в защитных комбинезонах и человек в идеально гладком костюме – Инспектор по Освоению Пространства, товарищ Шлифов. Он был олицетворением системы: холодный, эффективный, лишенный сантиментов.

«Что это за несанкционированный митинг? – произнес он гладким, как стекло, голосом. – Просьба освободить зону для работ».

Матвей поднял на него свои мутные глаза.

«Мы не митинг. Мы – щит. Живой».

Шлифов усмехнулся. «Ваш "живой щит" не имеет юридической силы. Вы нарушаете регламент нахождения в зоне работ. Просьба удалиться».

В этот момент на площадь выбежали дети. Десятки детей. Во главе с Юном и Лией. Они молча встали между стариками и рабочими, взявшись за руки. Они не кричали лозунгов. Они просто стояли и смотрели. Их молчание было оглушительнее любого грохота отбойных молотков.

Шлифов почуввал раздражение. Система не была готова к такому. Она умела подавлять бунт, умела наказывать ослушников. Но что делать с тишиной? Что делать с непротивлением, которое было самой мощной формой сопротивления?

«Применить протокол "Вежливое убеждение"», – приказал он.

Рабочие, больше похожие на роботов, сделали шаг вперед. Но они не могли пройти. Перед ними были не враги, а дети и старики. Хрупкие, безоружные. Один неверный шаг – и хруст кости, детский плач. Это был пиар-кошмар. Эффективность системы дала сбой перед лицом человечности.

Шлифов связался с Центром. Голос в его наушнике был холоден: «Ситуация не прогнозировалась. Отложить работы. Найти административное решение».

Техника уехала. Но победы не было. Была лишь передышка.

Система ударила с другой стороны. На следующий день Юна вызвали к директору учебного центра. «Твое поведение иррационально, Юн, – сказал директор. – Ты ставишь под угрозу свой рейтинг. Твои родители могут лишиться премии. Это дерево – всего лишь скопление целлюлозы и хлорофилла».

Взрослых Функционеров, участвовавших в акции, начали вызывать на «профилактические беседы» с угрозами увольнения. По городу поползли слухи, что Дерево является рассадником опасных бактерий и его листья радиоактивны.

Дух раскола проник в ряды защитников. Некоторые родители запретили детям ходить к Дереву. Несколько стариков, испугавшись за свои и без того скудные пайки, отошли в сторону.

Система делала свое дело – она разъединяла, сеяла страх и сомнения.

Юн смотрел на все это и чувствовал, как его детская вера в рациональность рушится. Он видел, что система, говорящая об эффективности, на самом деле была чудовищно неэффективна, когда сталкивалась с чем-то, что нельзя было измерить цифрами. Она была сильна, как сталь, и так же хрупка, как сталь, не выдерживающая непредусмотренного давления.

Наступил день слушаний по делу Дерева в Комиссии по Рациональному Землепользованию. Шлифов представил безупречные графики, диаграммы, расчеты окупаемости магистрали. Он говорил о прогрессе, о логике, о будущем.

Слово дали Матвею. Старик медленно поднялся. Он не смотрел на графики. Он смотрел в лица членов комиссии.

«Вы все говорите о будущем, – его голос был тих, но слышен в идеальной тишине зала. – Но вы хотите построить его, уничтожив последнее напоминание о том, откуда мы пришли. Вы строите дорогу в никуда. Дорогу, на которой не будет ни одного живого места, чтобы остановиться и спросить: "А куда, собственно, мы едем?" Вы называете это дерево помехой. А я называю его компасом. Оно указывает направление, в котором мы все давно заблудились – направление к жизни».

Решение комиссии было предсказуемо: «Интересы Прогресса выше интересов отдельного биологического объекта. Работы возобновить».

Но когда на следующее утро техника снова прибыла, она застала ту же картину. Дети и старики. Живой щит. Только теперь их было больше. К ним присоединились некоторые Функционеры, те, у кого еще не совсем атрофировалась душа.

Шлифов стоял в растерянности. Он мог бы применить силу. Но цена была слишком высока. Образ системы, безупречной и рациональной, был бы разрушен.

И тогда система пошла на свой излюбленный ход – она создала иллюзию. Было объявлено, что «благодаря обращениям граждан принято компромиссное решение». Дерево не срубят. Его… пересадят. В специальный ботанический резервацию под куполом, где за ним будут ухаживать роботы.

Все понимали, что это смертный приговор, завуалированный под помилование. Дерево, чьи корни уходили на десятки метров вглубь, не переживет пересадки.

Но система победила. Она дала людям красивую форму, под которой скрыла свое циничное содержание. Протесты стихли. Магистраль построили.

Дерево, помещенное под стеклянный купол, медленно засохло. Его превратили в арт-объект, опрыскали консервантами и поставили в холле Центрального административного здания. К нему водили экскурсии и рассказывали историю о том, как Технократия пошла навстречу чувствам граждан.

Юн, ставший инженером, иногда приходил смотреть на него. Он видел не арт-объект, а мертвого друга. Он понимал горькую правду: система не сломалась. Она адаптировалась. Она научилась не уничтожать символы, а обезвреживать их, делать частью декораций. Победа защитников Дерева оказалась пирровой. Они спасли его от топора, но проиграли войну за его душу.

Но в кармане своего комбинезона Юн хранил сухой, пожелтевший лист. И иногда, в особенно унылые дни, он доставал его, растирал между пальцами и вдыхал едва уловимый, умирающий запах свободы. И этот запах напоминал ему, что даже в самом стерильном мире остается место для памяти. И что следующее дерево, если оно когда-нибудь взойдет, будет защищать уже не только дети и старики.