Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 2

В Стеклянном Городе, где дождь был подкисленным, а солнце – отфильтрованным через купола Ультрафиолетовых Станций, самым ходовым товаром был покой. Не счастье – его считали вредным возбудителем, ведущим к неоправданным рискам и социальной нестабильности. Именно покой, ровный, как линия горизонта на мониторе, и прохладный, как эмаль раковины, продавался в знаменитых «Садах Гесперид».

Сады были гордостью Режима Благоденствия. На бесчисленных рекламных щитах, в промежутках между новостями о победах на Беспочвенных Фронтах и росте Валового Национального Спокойствия, улыбающиеся граждане вступали под сень серебристых деревьев. Их лозунг был прост и неотразим: «Забудь – и живи с чистого листа. Твой вклад в стабильность – твоя забытая боль».

Цветок Забвения, или «Геспер», был творением гения государственных биологов. Он напоминал огромный, неестественно белый мак, но сердцевина его пульсировала мерцающим, как экран с заставкой, светом. Его пыльца, «манна», была тем самым волшебным эликсиром. Попадая в легкие, она точечно выжигала нейронные связи, отвечающие за конкретное, выбранное тобой неприятное воспоминание. Добровольно, разумеется. И под наблюдением Социальных Инженеров.

Лео был Архивариусом Седьмого Округа. Его мир состоял из запаха старой бумаги, пыли на катушках магнитных лент и тихого гуения серверов, хранивших оцифрованные копии всего, что горожане так стремились забыть. Он был не писателем, не героем, а скромным библиотекарем забвения. Его работа заключалась в том, чтобы принимать, каталогизировать и хранить «депозиты» – распечатанные описания или аудиозаписи воспоминаний, которые граждане приносили перед визитом в Сады. Считалось, что сам ритуал фиксации на бумаге или пленке усиливает очищающий эффект манны.

Лео не был бунтарем. Он был конформистом по натуре, человеком, который верил в порядок, каталоги и правила. Но годы работы среди чужих трагедий, предательств и несбывшихся надежд создали в его душе странный осадок. Он видел, как люди приносят в жертву не только боль, но и нежность, любовь, стыд, радость – все, что делало их личностями, а не гладкими единицами статистики. Они стирали ссоры с любимыми, чтобы остаться в удобном, но безжизненном браке. Они стирали память о погибших детях, потому что горе мешало трудовой дисциплине. Они стирали мечты стать художником, музыкантом, путешественником, потому что эти мечты вызывали диссонанс с их серой, предсказуемой реальностью.

Его начальником был доктор Айзек Вейл, главный Социальный Инженер Округа. Человек с лицом, лишенным каких-либо заметных эмоций, и голосом, похожим на ровный гул вентиляции. Он был апологетом системы.

– Лео, ваш КПД по обработке депозитов упал на 2%, – говорил он, просматривая отчеты. – Вы слишком много времени проводите за чтением. Ваша задача – архивировать, не рефлексировать. Помните, каждое стертое воспоминание – это кирпичик в стене нашего общего благополучия. Личная боль – это роскошь, которую наше общество не может себе позволить.

Однажды в Архив пришла женщина. Ее звали Клара. Она была не похожа на других посетителей – с опустошенными, словно выгоревшими глазами. Она принесла депозит: воспоминание о своем муже, Адаме, который не погиб и не ушел к другой. Он просто исчез. Он был поэтом. И однажды, прочитав ей свои стихи о «запахе настоящего дождя» и «цвете неотфильтрованного неба», он вышел из дома и не вернулся. Власти объявили его «добровольным эмигрантом в небытие» – официальный термин для тех, кто отказался от благ цивилизации.

– Я хочу забыть его, – сказала Клара, и ее голос был безжизненным. – Я хочу забыть его голос, его стихи, его улыбку. Я хочу забыть, что он существовал. Больше не могу.

Лео принял конверт. По правилам, он должен был просто присвоить ему номер и отправить в хранилище. Но что-то в этой женщине, в ее абсолютной, отчаянной решимости стереть не просто боль, а саму суть любви, задело его. Впервые за всю карьеру он нарушил протокол. Он не просто подшил депозит. Он его прочел. И не выбросил, как положено, ключ-карту от ячейки с аудиозаписью.

Ночью, в гулкой тишине Архива, он вставил карту в проигрыватель. И услышал голос. Не Клары, а Адама. Это была запись его стихов, сделанная ею тайком. Голос был тихим, но твердым, полным странной, неукротимой жизни. Он говорил о вещах, которых в Стеклянном Городе не существовало. О ветре, который «не пахнет озоном от кондиционеров». О звездах, которые «не точки на куполе, а бездны». И в конце, почти шепотом: «Они продают нам анестезию, выдают за покой. Но я предпочитаю боль настоящей жизни их иллюзии. Я ухожу искать Край, где память не преступление».

Лео выключил запись. Его руки дрожали. Это было не просто воспоминание. Это было свидетельство. Доказательство того, что за стенами Города, за пределами Садов, существует что-то еще. И кто-то осмелился об этом говорить.

На следующий день он увидел Клару, выходящую из Садов. Ее глаза были по-прежнему пусты, но теперь в них не было и намека на страдание. Она шла ровной, спокойной походкой, ее лицо выражало легкую, ни к чему не обязывающую улыбку. Она выглядела как все. Она была исцелена.

И Лео, Архивариус, хранитель порядка, понял, что стал соучастником убийства. Не человека, а души.

Он пришел к Вейлу, пытаясь говорить на языке системы.

– Доктор, этот случай… Стирание не просто боли, а целой личности… Не приведет ли это к… к эмоциональной стерильности? Может, есть способ…

– Лео, – Вейл посмотрел на него с легким недоумением, как на сломанный прибор. – Эмоциональная стерильность – это и есть цель. Больная ткань отсекается, чтобы здоровый организм жил. Этот «Адам» был раковой клеткой. Его стихи – это метастазы сомнения. Женщина исцелена. Общество защищено. Что вас смущает?

В тот момент Лео понял всю чудовищную логику системы. Она не была злой в классическом понимании. Она была рациональной, как машина. Ее цель – бесперебойное функционирование. Любая сложность, любая глубина, любая боль – это трение, которое мешает шестеренкам крутиться.

Он не стал революционером. Он не поджег Сады и не взорвал Гиперболоид. Он сделал то, что умел лучше всего. Он начал архивировать. Тайно. Он создал «Черный Каталог». В него он вносил не просто депозиты, а имена. Имена тех, кто принес в жертву самые яркие, самые горькие, самые человеческие свои воспоминания. Он сохранял обрывки стихов, признаний в любви, детских смехов, записанных на коленке у смертного одра, рассказы о проваленных экзаменах, о преданной дружбе, о несделанных шагах. Он собирал душу города, которую тот так старательно выбрасывал на свалку.

Его сообщником стал старый техник Сергей, чья дочь, талантливая балерина, стерла память о травме ноги и теперь работала упаковщицей на фабрике консервированного воздуха, с той же пустой улыбкой, что и Клара.

– Они не понимают, Лео, – хрипел Сергей, помогая ему настроить незарегистрированный сервер. – Они думают, что, стирая память о падении, они стирают и само падение. Но пустота, которую они оставляют… она ничуть не лучше боли. Она просто другая. Хуже.

Система, однако, не дремала. Вейл, с его безупречным чутьем на сбои, заметил аномалии в энергопотреблении Архива. Он давно подозревал, что его тихий, исполнительный сотрудник болен «ностальгией» – так официально называли тягу к запрещенным воспоминаниям.

Развязка наступила стремительно. Сергея взяли с поличным при попытке вынести микросхемы с данными. Под «мягким давлением» он сломался и назвал имя Лео.

Когда в Архив вошли люди Вейла в серых униформах, Лео не сопротивлялся. Он сидел за своим столом, перед монитором, на котором мерцала карта его «Черного Каталога» – тысячи имен, тысячи загубленных жизней.

– Архивариус Лео, – голос Вейла был, как всегда, ровным. – Вы обвиняетесь в накоплении и распространении социально опасной информации. В подрыве устоев Благоденствия. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Лео посмотрел на него. Он не чувствовал страха. Только странную, горькую ясность.

– Я ничего не распространял, доктор. Я просто хранил. Как и положено Архивариусу. Вы стираете память, чтобы люди не знали, кто они. Я же просто… сохраняю их подлинные имена.

Его приговорили к принудительной реабилитации. Не к тюрьме – тюрьмы были неэффективны. Его отвели в самый центр Садов Гесперид, в Павильон Высшей Очистки.

Перед процедурой к нему зашел Вейл.

– Вы уникальный случай, Лео. Вы не просто носитель опасных воспоминаний. Вы – их накопитель. Ваше очищение будет тотальным. Мы вернем вас к состоянию чистого листа. Вы забудете и этот разговор, и свой «Черный Каталог», и ту женщину, Клару, и стихи ее мужа. Вы забудете, что такое боль утраты, горечь предательства и яд сомнения. Вы будете счастливы.

Лео молчал. Он смотл в безупречно белый потолок.

Его пристегнули к креслу. Над ним склонился гигантский цветок Геспера, его сердцевина замерцала ярче, чем когда-либо. Облако золотистой пыльцы окутало его лицо. Он сделал глубокий вдох.

Он забыл. Все. И боль, и любовь, и стихи о дожде, и Сергея, и Вейла, и Клару, и свой собственный протест. Он стал идеальным гражданином. Его назначили на простую, не требующую рефлексии работу – сортировщиком упаковок с консервированным воздухом. Он улыбался своей ровной, безмятежной улыбкой. Он был счастлив.

Но иногда, проходя мимо здания Архива, он на секунду останавливался. Он не помнил, почему. В его очищенном сознании всплывал странный, ни на чем не основанный образ: пыльное солнце, пробивающееся сквозь стекло витрины, и запах… запах старой бумаги. И на его идеально спокойном лице на мгновение появлялось выражение, которого там быть не должно было – тень безотчетной, непонятной тоски.

А в глубинах заброшенных серверов Архива, в лабиринте неучтенных кабелей, тихо гудел спрятанный жесткий диск. Мигала маленькая лампочка. «Черный Каталог» ждал. Память, даже похороненная, была еще жива. Система стерла Архивариуса, но не смогла стереть Архив. И в этой горькой иронии таилась крошечная, хрупкая, как первый подснежник в бетонной трещине, надежда.