Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 13

В городе Единомыслии, зажатом в тиски Серых Холмов, главным строительным материалом был не камень и не бетон, а Страх. Страх сквози в идеально прямых проспектах, в фасадах домов, лишенных каких-либо украшений, в глазах прохожих, устремленных исключительно перед собой. Городом правила Директория – совет пяти Старейшин, чьи портреты, выполненные в стиле «сурового реализма», смотрели на граждан с каждого угла. Их единственным врагом была Инаковость.

Все здесь было регламентировано. Работа, отдых, питание (три вида питательных паст: «Стандарт», «Труд» и «Премиум» для начальства). Даже эмоции. Существовал «Кодекс Чувств» – брошюра, предписывающая улыбаться при виде символа Директории (Сжатого Кулака, держащего Молот) и выражать «сдержанную озабоченность» при упоминании «внешних угроз». Искусство было мертво. Его заменили Агитпроп-Бригады, разыгрывавшие на площадях примитивные скетчи о «радости подчинения» и «счастье быть винтиком».

В этом мире, где душа человека была заперта в бронированном сейфе, родилось самое опасное и самое прекрасное, что только могло возникнуть – интимное искусство.

Его создателем был человек по имени Лукьян. Бывший хранитель городской библиотеки, упраздненной за «ненадобностью». Он был тих, невзрачен, ходил сгорбившись, словно постоянно ища на земле утерянные слова. Его домом стал заброшенный угольный бункер под развалинами старого вокзала – место, забытое даже Страхом.

Этот бункер, прозванный «Каменным Мешком», стал сценой. Лукьян не ставил пьес в привычном понимании. Он создавал «Отголоски». Краткие, емкие истории, длиной в пятнадцать-двадцать минут. Истории не о свободе, как о лозунге, а о ее отголосках в душе. О том, как пахнет книга, которую не сожгли. О том, как звучит смех, не одобренный Кодексом. О том, как дрожит рука, впервые за долгие годы решившаяся на неподчинение.

Но самое главное правило – зритель всегда был один.

Система работала на шепоте и доверии. Лукьян, в течение дня бывший никем – учетчиком в отделе распределения пасты «Стандарт», – вечерами становился режиссером, сценаристом и актером. Он присматривался к людям. К той самой Маше, доярке с фермы синтетического молока, которая, подавая ему пасту, всегда чуть дольше, чем положено, задерживала взгляд. К тому самому Степану, вахтеру, в чьей каморке он однажды увидел засохший цветок в треснувшей кружке. Он искал в их глазах не искру бунта – ее давно вытравили, – а тлеющий уголек одиночества.

Приглашение передавалось без слов. На пайку с пастой незаметно ложился крошечный, свернутый в трубочку клочок бумаги. На нем – лишь адрес и время. Ни названия, ни имени.

В назначенный час зритель, с замирающим от ужаса и любопытства сердцем, пробирался в «Каменный Мешок». Внутри пахло сыростью, старым камнем и… человеческим духом. Посреди подвала стоял один-единственный стул. Рядом – жестяная кружка с водой. Больше ничего. Никаких декораций. Никакого занавеса.

Представление начиналось, когда Лукьян зажигал одну-единственную свечу. Ее свет выхватывал из тьмы лишь его лицо и часть стены, становящейся экраном для теней.

Один из его «Отголосков» назывался «Птица из проволоки».

Лукьян садился на корточки перед стулом. В его руках был кусок ржавой проволоки.

«Однажды человек, который забыл, что такое птица, нашел проволоку, – тихий, ровный голос Лукьяна заполнял подвал, становясь единственной реальностью. – Он не помнил, как она выглядит. Он знал только, что она должна петь. И летать».

Он начинал гнуть проволоку. Скрип металла был единственным звуком, кроме его голоса. Он лепил из нее нечто уродливое, корявое, с длинной шеей и кривыми лапами.

«Он делал ее из того, что было. Из запретов. Из страха. Из памяти о запретах и страхе».

Затем он подносил свое творение к свече. На стене появлялась тень. И тут происходило чудо. Уродливая проволочная коряга на стене превращалась в изящный, прекрасный силуэт летящего журавля. Тень была идеалом, к которому тщетно стремилась убогая реальность.

«И он понял, – шептал Лукьян, глядя в глаза единственному зрителю, – что даже из этого… даже из этого можно попытаться слепить песню. Пусть она будет беззвучной. Пусть ее услышит только тень на стене. Но это будет его песня».

Представление заканчивалось. Лукьян тушил свечу. Во тьме зритель слышал его шепот: «Иди. И помни».

Эффект был не мгновенным. Люди выходили оттуда не революционерами. Они возвращались к своим пастам и станкам. Но что-то в них менялось. Маша-доярка, глядя на белые стены фермы, вдруг начинала видеть в разводах плесени очертания лесов и гор. Степан-вахтер начал поливать свой засохший цветок. Он не ожил, но Степану казалось, что однажды он может это сделать.

Однажды Лукьян пригласил нового зрителя. Молодого парня по имени Артем, ученика слесаря. У него были умные, жадные до чего-то настоящего глаза. Лукьян показал ему свой новый «Отголосок» – «Имя ветра». Историю о том, как человек пытался вспомнить, как зовут ветер, и в итоге назвал его своим, давно забытым именем.

Артем был потрясен. Он плакал в темноте, не стыдясь своих слез. После спектакля он схватил руку Лукьяна и стал горячо благодарить. «Это надо показывать всем! – восторженно шептал он. – Тысячам! Мы должны найти способ!»

Лукьян отшатнулся, как от огня. «Нет, – сказал он резко. – Это лекарство, а не оружие. Его доза должна быть мала. Иначе оно убьет. И нас, и тех, для кого мы это делаем. Искусство для толпы – это уже пропаганда. Даже если пропаганда добра».

Но семя упало в благодатную почву. Артем, пьяный от открывшейся ему правды, начал действовать. Он стал осторожно, через доверенных лиц, приглашать в бункер по два, а потом и по три человека. Он говорил: «Больше людей – сильнее мы!»

Лукьян чувствовал надвигающуюся беду. Он видел, как меняется атмосфера в подвале. Исчезала та интимная, доверительная тишина, рождавшаяся между одним актером и одним зрителем. Появлялся шепот, приглушенное обсуждение. Искра индивидуального переживания гасилась в коллективном восторге.

И система, этот гигантский механизм, чуткий к любым вибрациям, наконец, уловила дрожь. Донос написал не стукач, а сосед, обеспокоенный «подозрительным оживлением» у старых развалин.

Облава пришла глубокой ночью. Людей в плащах цвета асфальта было много. Они ворвались в «Каменный Мешок». Внутри они нашли лишь Лукьяна. Он сидел на том самом единственном стуле и читал вслух, при свете той самой свечи, какую-то старую книгу. Для самого себя. Он был и актером, и зрителем в своем последнем представлении.

Его увели. «Каменный Мешок» замуровали.

Но история на этом не закончилась.

Через несколько месяцев Маша-доярка, разливая синтетическое молоко, вдруг положила перед одним из работников пустую кружку. И прошептала: «Птица из проволоки». Работник вздрогнул и кивнул.

Степан-вахтер, сидя в своей будке, рассказывал новому сменщику историю о человеке, который пытался вспомнить имя ветра. И называл его своим именем.

Театр одного зрителя погиб. Но его «Отголоски», как вирусы, продолжали жить. Они не могли изменить систему. Они не поднимали восстаний. Они просто напоминали отдельным людям, что они – люди. Что где-то внутри, под слоями страха и пасты «Стандарт», живет что-то, что можно согреть одним лучом свечи и одним тихим словом. И это было самой страшной, самой неуловимой и самой живучей формой сопротивления, какую только можно было придумать.