Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 11

В Улье-Империи, раскинувшейся на бескрайнем Цветущем Лугу, царил идеальный, отлаженный как часы гул. Это был не просто звук. Это был фундамент мироздания, воздух, которым дышали, ритм, под который жили. Его создавали Цикады.

Министерство Громкого Слова – так официально именовался их род – занимало самые высокие, самые удобные ветви Древа Власти. Их тела, отполированные до маслянистого блеска, сверкали на солнце, как зеленоватая броня. Их рты, вернее, звуковые мембраны по бокам туловища, были самым ценным активом Империи.

Страта Улья была проста и незыблема. На самой вершине, в золоченых сотах, пребывала Матка-Императрица, существо огромное, почти неподвижное, вечно окруженная свитой муравьев-придворных. Она откладывала Яйца-Указы, которые тут же уносились на нижние этажи.

Ниже обитали Жуки-Бюрократы, толстые, неповоротливые, покрытые хитиновыми панцирями с нашивками-классами. Они переваривали Указы в Подзаконные Акты, регламентирующие каждый взмах усика, каплю росы, угол падения солнечного луча на лист.

Еще ниже – бесчисленные рабочие Муравьи и Пчелы. Их жизнь была службой. Они собирали нектар «Национального Благоденствия» и пыльцу «Общественного Единства», строили, чинили, таскали, не задавая вопросов. Их индивидуальность была стерта в едином порыве – Ради Улья.

А на самом дне, в сырости и плесени, копошились Немогоны – разношерстная братия мокриц, пауков-отшельников и прочих маргиналов, не вписавшихся в систему. На них смотрели с отвращением, но терпели – для отвода глаз.

И над всем этим царил Гул Цикад. Он был вездесущ. Он не умолкал ни на секунду.

«УЛЕЙ – ЭТО СИЛА! ЕДИНСТВО – ЭТО ПУТЬ!» – визжали они с рассвета.

«НАШ НЕКТАР – САМЫЙ СЛАДКИЙ! НАШЕ ДРЕВО – САМОЕ ПРОЧНОЕ!» – вторили им после полудня.

«СОМНЕНИЕ – ПРЕДТЕЧА ГНИЕНИЯ! ТИШИНА – СЕСТРА ИЗМЕНЫ!» – гремели они перед сном.

Этот гул был мощнейшим оружием. Он заглушал все. Стук пустых брюшек голодного муравья. Шепот пчелы, уставшей от бесконечного круговорота «сбор-отдача». Тихое покашливание старого жука, сомневающегося в мудрости нового указа. Гул заполнял собой любую паузу, любую возможность подумать. Он был наркотиком, усыпляющим разум.

Главным Дирижером этого адского хора был Сир Кастальный, старейшая и самая крупная цикада. Его мембраны были величиной с лепесток, а голос, как утверждала пропаганда, мог в одиночку заткнуть глотку любому урагану. Он жил в особой резонансной камере, стены которой были выложены застывшей смолой – «Эликсиром Вечной Правды», как он ее называл.

«Помни, дитя мое, – учил он молодую цикаду по имени Стридуля, свою перспективную ученицу. – Мир боится тишины. Ибо в тишине рождаются Вопросы. А Вопрос – это червь, точащий Древо изнутри. Наша задача – не дать этому червю родиться. Звук – наш щит и наш меч. Мы не просто говорим. Мы создаем реальность».

И реальность была прочной. Муравей, сломал ногу? Его гул приободрял: «ТВОЯ ЖЕРТВА УКРЕПЛЯЕТ УЛЕЙ!». Пчела недобрала норму? Гул осуждал: «ЛЕНЬ – ТРОЯНСКИЙ КОНЬ ВРАГА!». Все было объяснено, оправдано, выверено.

Но у любой системы есть изъян.

Цикады питались ложью. Точнее, особым соком, который вырабатывался из смолы Древа Власти, когда на нее наносились лживые утверждения. Чем громче и наглее была ложь, тем слаще и питательнее был сок. Они пили его, и их мембраны вибрировали с новой силой.

Однажды утром Стридуля, готовясь к утренней проповеди, подошла к желобку с эликсиром и замерла. От него пахло не сладкой пыльцой, а пылью и пустотой. Она сделала глоток – и чуть не подавилась. Это была безвкусная, пресная жидкость. Ложь, которой они питались, стала настолько очевидной, настолько грубой и избитой, что смола перестала ее переваривать. Она обессмыслилась. Высохла.

В тот день Гул был чуть тише. В нем появились первые, едва уловимые паузы.

Сир Кастальный пришел в ярость. «Усильте напор! – скомандовал он. – Больше энтузиазма! Больше позитива!»

Цикады надрывались, выжимая из себя последние соки. Они кричали о «рекордных сборах нектара», хотя запасы были на исходе. Они вещали о «несокрушимой прочности Древа», хотя из-под коры сыпалась труха. Они славили «мудрость и прозорливость Матки», которая уже много лун не подавала признаков разума.

Но смола молчала. Она не давала больше пищи. Цикады слабели. Их знаменитый гул становился хриплым, сбивчивым, прерывистым.

А потом наступило Утро Великой Тиши.

Солнце взошло, но привычного оглушительного звона не последовало. Воздух был пуст. Абсолютно пуст. Не было ни визга, ни треска, ни гула. Лишь легкий шелест листьев, далекий жалобный писк комара – звуки, которых никто никогда не слышал.

Сначала в Улье воцарилось недоумение. Муравей-работяга, вышагивающий на стройку, замер на полпути. Он впервые услышал, как скрипят его собственные суставы. Пчела, вылетающая на сбор, остановилась у входа. Она услышала, как стучит ее испуганное сердце.

Потом пришел страх.

Тишина обнажила все. Без гула, оправдывающего лишения, стало невыносимо слышать урчание в собственных брюшках. Без гула, восхваляющего систему, стало страшно видеть кривизну построенных стен и скудость запасов. Без гула, осуждающего инакомыслие, в головы полезли чудовищные, крамольные мысли.

«А почему я всегда голоден?»

«А зачем мы строим эту башню?»

«А та ли это Матка, что была раньше?»

На площади у подножия Древа собралась толпа. Муравьи, пчелы, даже несколько жуков низшего ранга. Они не бунтовали. Они просто стояли и молча смотрели наверх, на ветви, где сидели обессиленные, похудевшие цикады. И это молчание было страшнее любого крика.

Сир Кастальный, бледный, с потухшими мембранами, выполз из своей камеры. Он увидел эту безмолвную толпу, эти тысячи пар глаз, полких не злобы, а вопроса. И он понял, что проиграл. Он попытался издать звук, любой звук. Из его горла вырвался лишь жалкий, сиплый писк, похожий на предсмертный хрип.

И тогда из толпы вышел тот, кого никто не замечал. Старый, подслеповатый жук-могильщик по имени Копр. Он всегда молчал. Его работа была тихой.

Он поднял голову и посмотрел прямо на Сира Кастального. Его голос был тих, скрипуч, но в звенящей тишине его услышали все.

«Я копал яму для умершего личинка, – сказал Копр. – И наткнулся на корень Древа. Он сгнил. Весь. Изнутри. Держится на одной коре».

Он не кричал. Он не обвинял. Он просто констатировал факт. И этот факт, прозвучавший в гробовой тишине, прозвучал громче любого гула цикад.

Началась паника. Но не разрушительная, а странная, тихая. Жуки-бюрократы метались, пытаясь издать указ против тишины, но указы тонули в безвоздушном пространстве. Муравьи перестали работать и сели, уставившись в землю. Кто-то заплакал.

Власть не пала в один день. Не было штурма, не было революции. Просто система, лишенная звукового опиума, начала медленно и необратимо разваливаться, как то самое Древо. Цикады, обессиленные и ненужные, тихо умирали на своих ветках, став символом не силы, а великого обмана.

Стридуля, ученица Сира Кастального, сидела на обломке ветки и смотрела на рушащийся миропорядок. Она была голодна, ее мембраны онемели. Но в ее голове, впервые за всю жизнь, было тихо. И в этой тишине она впервые услышала саму себя. И этот тихий, робкий внутренний голос был страшнее и прекраснее всего, что она когда-либо оглушала своим гулом.

Империя Насекомых не исчезла. Она вступила в Эпоху Шепота. Эпоху, когда каждый звук имел вес, а каждая правда, даже самая горькая, была ценнее самой сладкой лжи. Древо Власти еще стояло, но теперь каждый знал, что внутри оно пусто. И это знание было новой, хрупкой и страшной свободой.