Читать книгу Детские политические сказки для взрослых. Том II - - Страница 8

В Городе Ступеней не было горизонталей. Все было наклонным, ярусным, иерархичным. Дома аристократии, «Белые Утесы», карабкались ввысь по склонам холма, отбрасывая длинные, холодные тени на убогие лачуги «Низин», где ютился рабочий люд. Тень была мерой социального веса. Чем она длиннее и гуще, тем значимее была персона. Сам Повелитель Теней, Верховный Директор, как поговаривали, отбрасывал тень, способную накрыть целый квартал.

Идеология города зиждилась на «Вертикальном Прогрессе». Лозунги гласили: «Каждая тень – след восхождения!», «Сильный отбрасывает длинную тень слабого!», «Стремись к свету, и твоя тень укажет путь другим!». Экономика была основана на «световом налоге»: жители Низин платили за право хотя бы на час в день выйти из-под сеньи Белых Утесов. Их жизнь проходила в полумраке, их кожа была бледной, а глаза привыкли щуриться.

Но раз в году, в день летнего солнцестояния, происходило чудо. Ровно в полдень солнце вставало в зените, и на сорок семь секунд тени исчезали. Абсолютно. Гигант и нищий, дворец и лачуга – все оказывались в одной, ослепительной точке настоящего. Не было прошлого, не было будущего, не было «выше» и «ниже». Было только плоское, тотальное, выжигающее сетчатку «сейчас».

Власти провозгласили этот феномен величайшим праздником – «Зенитом Единого Лика». Символом всеобщего равенства перед ликом Светила. В этот день отменялись все сословные ограничения. Жителям Низин разрешалось подниматься в верхние город, чтобы «вместе с братьями по вертикали ощутить благодать бестеневого единства».

Главный герой, молодой рабочий литейного цеха по имени Эмиль, поначалу был ярым сторонником праздника. Для него эти сорок семь секунд были глотком свободы. Он верил лозунгам. Он видел, как аристократы в шелках и рабочие в промасленной робе стоят плечом к плечу, зажмурившись от непривычного света, и ему казалось, что мир вот-вот переродится.

Его отец, старый, поседевший в тенях литейщик, лишь горько усмехался.

– Равенство? Они продают нам иллюзию, сынок. На сорок семь секунд. А потом тени возвращаются. И знаешь что? После этой вспышки они кажутся еще чернее. Это не праздник равенства. Это – прививка. Прививка от надежды.

Антагонистом системы был не человек, а сама ее структура. Ее голосом был Канцлер Просвещения, синьор Лючиус, человек с лицом, напоминавшим отполированный мрамор, и улыбкой, холодной, как лунный свет. Он был архитектором праздника. Накануне «Зенита» он выступал с речью с Главной Смотровой Площадки:

– Завтра мы все станем братьями! Солнце, наш великий Санитар, на сорок семь секунд очистит мир от теней – этих пережитков индивидуальности! Мы будем как один организм, одно целое! Это и есть истинная демократия света!

Эмиль слушал и верил. В этом году он поднялся в верхний город не один, а с дочерью садовника, Лили. Они мечтали в эти сорок семь секунд, стоя в толпе, держаться за руки, не чувствуя разницы в своих загрубевших ладонях.

Праздник начался с ритуала «Очищения». Гигантские зеркала, управляемые инженерами синьора Лючиуса, ловили первые лучи солнца и направляли их в Низины, выжигая последние клочки утренней тени. Толпа ликовала. Люди поднимались по лестницам, смешивались. Аристократы с плохо скрываемым отвращением терпели соседство «пахнущих потом».

Эмиль и Лили нашли место на площади. Солнце пекло макушки. Эмиль смотрел на циферблат огромных часов на башне. Оставались секунды.

– Пять… четыре… три… – считала толпа.

Эмиль взял Лили за руку.

– Два… один…

И оно наступило. Ослепительная, оглушающая тишина света. Тени исчезли. Эмиль зажмурился, чувствуя, как слезы выжигаются на его глазах. Он чувствовал плечо соседа-аристократа, слышал его учащенное дыхание. Они были одинаковы. Никто никого не заслонял. Он сжал руку Лили. Это был миг абсолютной, невесомой свободы.

Но затем он открыл глаза. И увидел то, чего не замечал раньше. Без теней мир стал плоским, лишенным объема. Дворец и хижина слились в одну яркую, но безликую плоскость. Исчезла глубина. Исчезла текстура. Исчезла индивидуальность. Это было равенство, но равенство пустоты. Одинаковость.

И в этот миг он увидел синьора Лючиуса. Канцлер стоял на балконе, и на его лице была не улыбка причастности, а холодная, научная удовлетворенность экспериментатора. Он смотрел на толпу, как на выверенный биологический процесс.

«Он не верит в это, – пронзила Эмиля мысль. – Он использует это».

Сорок семь секунд истекли. Первая, острая, как нож, тень от шпиля башни упала на площадь, разрезая толпу пополам. Затем появились другие. Ликующие крики стихли. Миг иллюзии рассеялся. Аристократы, поморщившись, отодвинулись от простонародья. Мир вернулся в свою колею.

Но для Эмиля все было уже иным. Теперь он видел механизм. Иллюзия равенства была нужна системе, чтобы снять социальное напряжение. Это был предохранительный клапан. Дать людям глоток утопии, чтобы они не требовали ее всегда. Показать, что равенство возможно, но лишь как краткий, неестественный, почти болезненный миг, после которого реальность с ее неравенством кажется даже комфортнее.

В тот вечер, спускаясь в Низины, Эмиль и Лили шли в густой, привычной тени. Но теперь Эмиль смотрел на нее не с тоской, а с новым пониманием.

– Ты права, отец, – прошептал он. – Это прививка. Они показывают нам свет, чтобы мы полюбили свою тьму.

Он не стал революционером. Он не призывал к бунту. Но он изменился внутри. Он больше не верил в «Зенит». Он понял, что настоящее равенство – это не миг без теней, а общество, где тени имеют право быть разной длины, но ни одна из них не имеет права угнетать другую. Где свет принадлежит всем, а не лишь тем, кто живет на вершине.

На следующий день он вернулся в литейный цех. Солнце снова светило под углом, отбрасывая длинные, четкие тени. Жизнь в Городе Ступеней шла своим чередом. Но в сердце Эмиля, озаренное на сорок семь секунд ослепительным, обжигающим светом правды, навсегда поселилась крошечная, но неистребимая тень сомнения. И в этом была его горькая, одинокая победа. Система могла управлять светом, но она не могла контролировать тьму, которую он порождал в пробудившихся душах.