Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 10

Большая Введенская

Они шли по Большой Введенской, пролегающей всего‑то в десятке шагов от Гулярной, ведущей к тому же Большому проспекту через Пушкарскую улицу. Добираться до Большого по Гулярной – всё равно что идти за околицей или огородами вдоль деревни…

Введенская открылась Катерине всем своим блеском: фасады доходных домов, выкрашенные в различные, но при этом всё ж таки мягкие цвета, не рябящие глаз, смотрели на Катю с обеих сторон просторной булыжной мостовой. Никуда не спешащие горожане то тут, то там ходили по своим надобностям; важные швейцары охраняли парадные входы; и свет, много света – не только от фонарей, стоящих по обе стороны улицы, но и от витрин магазинов и даже некоторых торговых лавок, в которых дела шли, по-видимому, не так уж и плохо.

На пересечении больших улиц – Введенской и Пушкарской – по правую руку находился небольшой сад, который своими скромными размерами больше походил на тихий и уютный сквер с предостаточным количеством скамеек.

Пушкарский сад и по сей день стоит на своём прежнем месте – тихий и тенистый уголок зелени посреди каменного и шумного города.

– Алексей, я вам должна сказать, что встречать и провожать больше меня не нужно. Не то чтобы мне этого не хочется или надоело, вовсе нет, напротив, просто так случилось, что я с Лушенькой, дочкой своей, теперь буду проживать в господском доме, в который я устроилась работать. Светлана Сергеевна, не ровён час, разродиться вздумает, и поэтому я обязана всегда при ней теперь быть – меня ведь для того и нанимали. А вам спасибочки – приятно мне очень, что вы вот так вот по-доброму со мной обходитесь.

Леди промолчал. Ещё совсем недавно он раздумывал над тем, как бы поскорее прекратить эти променады, которые ему не только скучны, но и начинали быть в тягость, потому как ни цели, ни пользы он в них не видел. И вот когда всё удачно разрешалось само собой так, что лучше и придумать было бы вряд ли можно, Лёха почувствовал внутри какую‑то тревожность. Не обеспокоенность, нет, а скорее душевную грусть. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему было всегда легко и приятно идти рядом с этой простой деревенской женщиной, которая никаким боком не подходила под его фасон.

И вроде бы не ухаживал он за ней вовсе, не приносил букетов на каждую очередную вечернюю встречу, не говорил приятных слов, которых всегда ждут все женщины на подобных свиданиях, он даже не старался ей хоть как‑то понравиться, но Блембенский знал, он видел это в каждом Катином взгляде – что нужен ей. Не для какой‑то личной цели, выгоды или расчёта, а просто так – именно он, Лёха-Леди, нужен ей, Кате, каждый вечер просто так. Они даже не говорили порой друг с другом о каких‑то пустяках, о которых болтают обычно, чтобы скоротать время или путь, а просто шли молча всю дорогу, ограничиваясь дежурными «здравствуй – до свидания». И вот теперь этого всего не будет: не надо вечером заставлять себя волочиться из Мытнинского на угол Кронверкского и Большой Введенской, не надо суетиться, экономя каждую минуту, потому как времени, когда молочница приносила парное молоко с вечерней дойки, до свидания оставалось не так уж много.

Теперь всё. Теперь всё будет как раньше – сам себе хозяин, но всё одно почему‑то на душе как‑то погано.

– Почему вы молчите, Алексей, о чём задумались?

– Да ну, пустое. Что ж, я очень рад, что смог стать тебе хоть как‑то полезен.

– Я теперь проживать буду в доме Цеховой, недалеко от парка. Прощайте, Алексей.

– Я знаю, Катя. До свидания.

Не доходя до дома, как прежде Лёха остановился, а Катерина, ускорив шаг, направилась к дверям.

– А розы были красивые – всем понравились! – весело крикнула она и скрылась в темноте парадной.

Известив крёстную дочери о переезде к Бобровским, Катерина, признаться, не ожидала подобной реакции, ибо тётка это решение не только не одобрила, но и шибко ему воспротивилась:

– Совсем сдурела баба! Эвон, чего удумала – грудное дитё в чужой дом тащить. Нештоль своего нету? Али плохо тебе у меня? Да и не в поле ты работать идёшь, чтоб с собой ребёнка брать. Или оставить не с кем? Так а я на что? Чай, я крёстная мать ей, а не прохожая встречная-поперечная.

Одумайся, Катенька, Христом Богом тебя молю, не забирай от меня Лушеньку. Мне, может, и жить‑то осталось два понедельника, а что я за всю свою жизнь увидела? Мужа Бог прибрал – и пяти годков не прожили, а своих детей не дал. Племянник был такой, что лучше б и не было вовсе – и ты сама про то знаешь… А тут такую радость мне Господь на старость лет даровал. Да сама подумай: как ты с ней на руках барыне своей служить станешь? Чай, ведь и туда надо, и сюда тоже. А разродится та – тогда что? Так за двумя сразу уход нужен будет, всем внимание да ласку поровну делить придётся, ну а коли где не поспеешь, то как бы не взревновала твоя барыня. Одумайся, дочка, не разлучай, а уж я ей и ласку, и присмотр, и заботу – всё отдам.

Не смогла устоять Катерина после таких слов, да и то верно – права тётка, хоть и разрешение имеется, а всё ж не дело это.

На следующий день, уложив в узел всё необходимое, Катя собиралась поселиться у Бобровских в комнате Марфы, оставляя Лушу на воспитание крёстной – двоюродной тётке своего покойного мужа.

Лёха Блембенский, узнав о том, что розы понравились всем без исключения, решил на время покинуть город. Взяв у Фрегата на первое время небольшую часть из своей доли, он перебрался в Новгород, где снял комнату по сходной цене недалеко от вокзала.

Перед отъездом Лёха строго-настрого наказал Капитоновне, чтоб та следила за его комнатой, а молочнице дал адрес в доме 19 по Большой Разночинной и, уплатив на месяц вперёд, велел той носить молоко туда. А если спрашивать станут, кто направил, то чтоб не сказывала – неведомо, мол, и всё тут.

Осень, казалось, совершенно не сопротивляясь, тоже оставляла насквозь пропитанный дождями, серый и унылый, но всё же величественный и монументальный город, передавая свою власть над ним в суровые и холодные объятия зимы. Дожди сменялись снегом, который покрывал всё вокруг без разбора. Сперва он, приносимый ветрами, ложился на мокрые дома и дороги, а с первыми морозами весь Петербург уже щедро был одет в новенькое белоснежное покрывало. Снег высветлял фасады зданий, и город становился ярким, напоминая всем о своей красоте. Храмы и соборы колокольными звонами славили Господа и просили у него прощения и защиты для всех православных. Зимой колокола звенят куда дальше.

1907 год медленно подходил к концу.

Светлана Сергеевна во второй половине декабря родила девочку, которую решено было назвать Анастасией в честь одной из дочерей императора Николая и императрицы Александры.

Перед самыми родами в доме почти неделю дежурил опытный врач, нанятый Бобровским, который сразу после родов сказал, что ему очень помогла расторопность Катерины, и если бы не она, то он бы мог и не справиться. Уходя, врач выписал список лекарств для Светланы Сергеевны, которые нужно было закупить в аптеке незамедлительно. Но сразу же после того как Оленька закрыла за ним дверь, Катя подошла к Гавриле Ермолаевичу:

– Ну-ка, дайте-ка я гляну, чего там?

Взволнованный Бобровский протянул рецепт.

– Вот и хорошо, вот и дай вам Бог здоровья, господин доктор, – приговаривала она, превращая листок в рваные куски.

– Вы что делаете?! Как же это…

– Ничего, ничего, барин, не волнуйтесь. Как говорится, Бог не выдаст, а свинья не съест. А только пилюли энти пущай они сами кушают на доброе здоровье, ну а мы уж как‑нибудь теперь сами.

Глава вторая