Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 5

Лёха леди

Лёха Блембенский по кличке Леди был честным вором. Работал Лёха на Петербургской стороне и закидывал руку в карманы прохожих и дамские сумочки исключительно там, где ему заблагорассудится в тот или иной момент: конки, вокзалы, магазины, Сытный рынок или просто людные места, где можно было с легкостью раствориться в толпе – Лёха в шутку называл своими «рабочими кабинетами». Работал Леди исключительно один, что позволяло ему тратить время на собственное усмотрение или по настроению.

Руки щипача – это главный инструмент, а тщательный уход за ними – это страховка от нежелаемого брака в работе, за который расплачиваются не звонкой монетой, а годами собственной жизни.

Гладкие, нежные, с тонкими и длинными, как у пианиста, пальцами кисти рук Лёха холил и лелеял. Каждый вечер строго в одно и то же время молочница приносила Блембенскому на дом трехлитровый бидон парного молока с вечерней дойки, и он до получаса отмачивал свои руки в коровьем молоке. Затем, вытерев насухо махровым полотенцем, втирал в них французские и польские крема, которые приобретал в аптекарской и парфюмерной лавке «Товарищества А. Ралле и Ко», чаще всего под заказ. Кожа на руках от таких процедур была бархатная, нежная и более чувствительная. Не всякая знатная дама могла похвастать такой кожей иногда даже на своём теле. За эти руки Лёха Блембенский и получил себе кличку «Леди».

Воровской закон Леди чтил и уважал. Не желая покрывать своё имя тенью сомнений и подозрений, Лёха всякий раз после работы заходил на адрес к одному доверенному «бобру» и отдавал тому процент от дохода на общее воровское благо.

Бобрами в ту пору в воровской среде называли разумеющих толк в торговом деле людей, которые стояли над барыгами и контролировали их работу. Зачастую большую партию, добытую ворами, состоящую из вещей «мануфактуры» или продуктов, которую необходимо было продать, принимал сам бобёр, а потом уже он и распределял товар между барыгами, которые и должны были обменять его на деньги или золото.

Жизнь Лёха Леди предпочитал вести тихую и незаметную. Он без сожаления растрачивал «честно заработанное», а в кабаках не кутил, да и вообще презирал спиртное, считая, что оно только мешает в работе.

Блембенский занимал на долгий срок комнату в шесть квадратов на первом этаже дома номер девять в Мытнинском переулке, и гостей к себе никогда не звал. Соседи не сразу, конечно, но всё ж прознали про Леди (знамо дело, по догадке своей или же с бабских сплетен), но сильно не расстроились, а, напротив, с облегчением вздохнули:

– Пока он с нами проживает, то и нам за своё добро переживать нечего. Такой сосед понадёжней любого сейфа будет, – судачили между собой старухи.

Но больше всех Лёху Блембенского уважали, конечно же, местные коты и кошки, которым ежедневно доставался почти полный тазик молока. Сами же хвостатые перед Лёхой подолгу в долгу пребывать не желали и неоднократно оставляли ему под дверью недавно пойманную мышь – «вот, мол, ты не подумай чего, мы не на дармовщинку вовсе, а вот – от нашего стола вашему».

Леди это понимал и добродушно подкидывал «подгон босяцкий» Капитоновне, живущей через стенку. Капитоновна трудилась посудомойкой на кухне, и лохматая банда мышиных душегубов иногда получала от неё рыбные обрезки.

Ремесло своё Лёха Леди любил и, практикуя его, доводя до совершенства, всегда испытывал удовольствие от куража и риска.

Значительно обширная по масштабам площадь Петербургской стороны (впрочем, как и всех других районов Петербурга) была поделена между преступниками на территории, где каждый промышлял на своей земле и на соседний участок без разрешения носа совать не смел. Но Леди Блембенский именно этот пункт воровского уговора игнорировал, свободно передвигаясь по всей Петербургской стороне, и только желая поработать в других районах, всегда спрашивал разрешения. Такое самовольство Лёхе позволяли лишь потому, что доля, которую регулярно заносил Лёхин бобёр, всегда была гораздо выше, чем у остальных, да и в гостях Блембенский особо не задерживался.

Воры народ недоверчивый, тут уж ничего не поделаешь – натура у них такая. Поначалу, конечно, у многих было подозрение на то, что Лёха Леди всё одно недостаточно отчисляет процент от своей добычи: что, мол, прячет, умыкает да и ведёт он себя не как положено фартовым людям, а, скорее, как какой‑то прыщавый студент. За Лёхой ставили «тень» – какого‑нибудь малоприметного подростка или же юродивого калеку. Однажды даже наведались к нему в Мытнинский, когда Леди отсутствовал, но, не найдя веских причин, всё же угомонились.

Несмотря на свой мягкий и невспыльчивый характер, что, конечно же, было редкостью в преступной среде, Блембенский всё же обладал волчьим чутьём и без труда замечал своих «провожатых», что вызывало у него больше насмешку, нежели оскорбление на свой счёт.

В общем, репутация у Лёхи Леди была безупречной – не подкопаешься.

А выглядел Леди и правда, скорее, как студент-семинарист, нежели как убеждённый отступник государственного законопорядка. Большие, наполненные светом чёрные глаза, густые, тёмные волосы, зачёсанные назад, почти никогда не сходящая с юношеского лица лёгкая улыбка – он пользовался вниманием женщин, которые были часто несколько старше его. С хорошенькими студенточками или простыми из крестьянского сословия женщинами Лёха Блембенский встреч избегал, потому как у тех нечем было поживиться, а с распутными девками и подавно – тем нужно было ещё и приплачивать. А вот светские замужние и обеспеченные дамы, которые за годы супружеской жизни уже начинали скучать по романтическим сценам и вниманию со стороны молодых кавалеров к собственной персоне, да вдобавок к этому были ещё весьма и весьма не бедны – то уже дело совершенно иное.

Эти пышногрудые и пышнотелые особы и были объектом пристального внимания Леди. А многие даже были и вправду настолько хороши, что Лёха оставался у них на всю ночь и, «сбросив пар», уходил только на следующее утро, естественно при этом не забыв, конечно же, прихватить с собой на память о встрече всё, что посчитается необходимым.

Дамские шкатулки с драгоценностями трещали, как грецкие орехи, после пылких ночей в объятиях Лёхи Леди. Иногда убыток от потерявших голову жён несли и ни в чём не повинные мужья, беспечно оставлявшие часть денежных средств в ящиках письменных столов или же в книжных шкафах. Царские ассигнации Блембенский равнодушно, не пересчитывая, легким движением мягких и нежных рук тут же отправлял в свой карман и покидал гостеприимный дом всегда исключительно по-английски.

Вот и в этот раз, покидая спальню очаровательной Прасковьи Генриховны, жены одного знатного господина, который, поговаривают, водил дружбу аж с самим генерал-губернатором города Санкт-Петербурга, Блембенский, заметив в окне промозглую погоду, предусмотрительно накинул на себя английское демисезонное пальто мужа, висевшее на бронзовой скульптуре в виде фонарного столба и служившего вешалкой.

Выйдя из парадной доходного дома номер двадцать два на улице Большая Дворянская, что принадлежал купцу Г. А. Шульце, Лёха тут же наткнулся на цветочницу, которую, видимо, хозяйка цветочной лавки отправила под дождь на заработок. Та нехотя плелась, неся полную корзину цветов, совершенно не представляя, кому их можно предложить в такое ненастное время. Цветочница – совсем ещё девочка, лет четырнадцати, а может, чуть меньше – зябко ёжилась, закрывая нос от мокрого ветра краем платка. Достав из кармана ассигнацию в десять рублей, Леди купил у девочки всю корзину, но вынув только одну розу, сунул её за пазуху английского пальто и, свернув с Большой Дворянской на Малую Дворянскую улицу, молча, быстрым шагом направился в сторону Александровского парка.