Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 11

Весна

Зима в Петербурге, надо признаться, не самая красивая пора. Нет, если, конечно, присмотреться, то запросто можно вдохновиться, а вдохновившись, и влюбиться в вой разнузданной вьюги над Невой; или в рвущуюся метель, словно кони на Аничковом мосту; и особенно даже в огромные снежные хлопья, парящие над Летним садом. Но в целом – это матовое, чёрно-белое, немноголюдное и даже безлюдное полотно, а холод ветров, проникающий в самую душу, способен сковать тебя крепче рек, попавших в ледяной плен до самой весны.

Солнце не балует горожан своим присутствием, лишь изредка появляясь на небосводе и то мимоходом, не задерживаясь. В такие редкие моменты можно любоваться переливающимися на морозе искрами на сугробах белого снега, похожего на сахар. Дни неумолимо коротки, а темнота порою, кажется, не закончится никогда. Серое небо настолько низкое, что можно прикоснуться – только протяни руку.

Но всё проходит, всему отмерян свой срок, и вот уже апрельская капель звоном заставляет солнце улыбаться и появляться всё чаще. Лёд на реках, как одинокий странник, задержавшийся в гостях, всё же встаёт с насиженного места и нехотя уходит прочь, куда‑то очень далеко, до следующей зимы.

Оттаивает и сам человек – хандра исчезает и просыпается любовь. Любовь ко всему, что окружает, что можно потрогать и особенно, что потрогать нельзя – только оттаявшая душа способна на чистую и искреннюю любовь.

В дверях стояла женщина лет под шестьдесят, небольшого роста и полноватая, в чёрном суконном пальто, поверх которого был надет передник – светлый, но немаркого оттенка. На голове у неё был затасканный серый шерстяной платок, обмотанный вокруг головы и завязанный сзади на шее. Из-под пальто виднелся край тёмной юбки, немного недостающей до ботинок.

– Есть кто? – крикнула женщина в пустой и мрачный коридор.

– А то как же не быть: чай, дом без хозяина – это уже и не дом, а так, сарай больше. Макаровна, ты, что ли? Ну проходи, чего в дверях‑то стоять?

– Здравствуй, Капитоновна.

– Давненько тебя не было, я уже, прости ты меня дуру, подумывать было начала – уж не померла ли ты?

– Жива, как видишь, видать, срок мой ещё не вышел. Вот, проведать зашла.

Макаровна, пройдя внутрь и закрыв за собой дверь, пару раз для порядка шаркнула ногами о кусок половика, лежащий у порога.

– Носишь ли молоко‑то, Макаровна?

– А чё ж, ношу пока – чай, жить‑то как‑то надо. Да я чего пришла‑то: сосед твой, Капитоновна, не возвернулся ли? Повидать бы мне его, а?

– Лёшка‑то? Приехал, уже как с неделю тому назад. Я было разузнать у него хотела, где был столько времени‑то, а он мне, якобы путешествовал. Но, правда, гостинец всё ж подарил – платок цветастый и чаю аж целую железную банку. Банка вся расписная – ну прямо глаз не оторвать! Это, значит, за то, что я за комнатой его приглядывала, а тебе‑то он на кой сдался?

– Так срок у нас по уговору нашему вышел, вот я и пришла узнать, куда теперь молоко носить – сюда али опять туда?

Капитоновна, вытирая уже больше по привычке сухие руки о фартук, надетый поверх кофты, вдруг перешла на шёпот:

– Так он вроде как у себя сейчас, покличь-ка попробуй.

Молочница робко постучала в дверь.

– Заходи, Макаровна! – раздался глухой голос из комнаты.

Леди сидел в трусах на кровати, накинув на плечи заношенный до дыр тулуп, служивший одеялом, и перетасовывал «библию» – игральную колоду карт, – зажав зубами дымящуюся папиросу.

– Что ж это ты, Лёшка, всю светёлку‑то прокоптил? Хошь бы форточку раскрыл, аль боишься вороны тебя утащат?

– Не шуми, Макаровна, присаживайся вон на табуретку, новости какие расскажи.

Макаровна, усевшись на предложенное место, начала развязывать платок – в комнате у Блембенского было немного душновато.

– Так а чё ж тебе рассказать‑то, коли все дни, словно рóдные братья – один на другой схожи, как две капли?

– Ты молоко‑то носила, куда тебе велено было?

– А то как же – каждый Божий день, как условились. Так я поэтому и пришла: сказать, что последний день вышел.

Лёха отложил колоду в сторону и, встав с кровати и поправив на плечах накинутый тулуп, прошлёпал босиком в коридор:

– Капитоновна! Угостишь нас с Макаровной чаем? А тебе зачтётся!

– Так а где ж взять‑то, ишь вздумал!..

– У тебя самовар ещё не остыл, и сахар по кусочку не забудь, да шибко кипяток не лей, а то для заварки места не останется.

Блембенский прикрыл дверь и вернулся к гостье:

– Ну а люди, что там живут, как тебе?

– Так а что? Люди как люди – старуха да дитё – вот и все люди. Марья – бабёнка простая, на слово охочая, а Катя…

– Марья? Какая Марья?

– Так бабка девочки, правда не рóдная, а так, через три борозды сиреневая ветка на берёзе, но она ей крёстной приходится.

– Ааа… ясно.

Дверь отворилась без стука, и Капитоновна, поставив на небольшой стол два стакана чая, так же молча направилась в обратную.

– Спасибо, соседка, дай Бог тебе здоровья.

Леди, чиркнув спичкой, прикурил потухшую папиросу и взглянул на молочницу.

– Ну так я и говорю – Марья. Она сама‑то вдовая и в девочке (Лушей её назвали) души ну прям не чает. И туда с ней, и сюда, а Катя – мать, значит, – всё работает да заходами своими не балует, но деньгами, правда, пособляет справно. Я когда впервые молоко‑то им принесла, Марья было подумала, что это Катерина так распорядилась, а после, когда выяснила у той, то меня особо‑то и не пытала. Мол, главное, чтоб девочке на пользу, а остальное не касается. Ну так что дальше‑то – носить им молоко или уже сюда, к тебе?

– А ты, Макаровна, и туда носи, и сюда тоже.

– Ну так я согласная, понятное дело. А аванец‑то дашь али как?

– Нету сейчас, не разбогател ещё. Ты так пока носи, а я скоро тебя савансирую. Согласна?

– Так а что ж, согласна.

– Чай пей, а то остынет.

С наступлением мая распускаются и зацветают не только деревья и прочие растения – расцветает и сам город. Всё вокруг становится вновь диковинным и разноцветным, великолепие Петербурга заново очаровывает своей архитектурой. И вроде бы видел этот или вон тот дом ранее и не раз, а всё ж таки останавливаешься и любуешься этими ажурными, витиеватыми балконами, множеством скульптур и прочих архитектурных изысков, украшающих фасады Петербургских дворцов и доходных домов. Особый восторг производят эркеры – эти нависающие над тротуарами массивные, безумной красоты элементы зданий. Вся эта весенняя симфония вселяет какую‑то надежду – надежду на лучшее в будущем и в целом, везде и во всём.

Дворы деревянных домов прячутся в зелени, скрывая свою серость, ласковое тепло пришло в столицу.

Но что это? Вдруг подул ветер чуть сильнее обычного и снова снег – крупный, белый, обильный, опять начинает кружить, сыпать и покрывать землю. В лучах майского солнца это больше похоже на сказку.

А впрочем, это вовсе и не снег, а лепестки цветущих вишен, которые озорной ветер сорвал с деревьев и устроил такой переполох. А вон там вовсе не сугробом засыпало зазеленевший уже кустарник, а просто так богато цветёт белая сирень.

Сиреневые букеты в эту пору повсюду: многие женщины несут их в руках по всему городу, надрав в ближайших дворах. Букеты разноцветные и различные по объему – от огромной охапки до скромной малюсенькой веточки. Цветки сирени можно встретить при входе в различные лавки и небольшие магазины вроде как для пущей яркости.

Лужайки усыпаны жёлтыми пятнами распустившихся одуванчиков, среди них на солнце разлеглись настоящие вельможи и господа города – коты и кошки, которых здесь не меньше, чем камней, коими вымощены все улицы Петербурга, а уважение и почёт им – соответствующие. Это – хвостатая охрана столицы от вероломства и бесчинства полчищ мышей и крыс, получившая статус элиты ещё во времена правления государыни-матушки Елизаветы Петровны, упокой Господь её душу и сохрани о ней вечную память в народе.

Коты и кошки здесь повсюду: на улицах города, во дворах, на заборах, на лестницах и даже на набережной. Здесь им никто не смеет угрожать, и они это понимают. Каждый житель готов взять любого под свою защиту.

Они отвечают за чистоту в городе, что не раз доказывали, и, забегая вперёд, замечу: не пройдет и полвека, как эта разномастная усато-полосатая армия вновь докажет свою необходимость и незаменимость.

После привычной процедуры Лёха-Леди вновь выставил тазик с молоком в коридоре за дверью.