Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 13

Про вещи, лето и не только

Вещи… Вещи, как люди: они окружают нас повсюду, сопровождают на протяжении всей жизни, они были до нас и останутся после, когда нас уже не станет. Вещи, как люди: бывают нужные и ненужные, любимые и ненавистные, дорогие и ничего не стоящие. Как и люди, вещи могут быть кем‑то переоценены, а для кого‑то не значить совершенно ничего.

Иной готов выбросить за ненадобностью какую‑нибудь стопку книг или же, скажем, старую сколотую вазу только потому, что та долгое время просто занимает место и собирает на себя пыль, в то время как другой, подобрав те же самые книги из кучи прочего мусора, будет несказанно рад неожиданной находке. Попадая в нужные руки, вещи могут продолжать служить, зачастую сумев на некоторое время пережить своего хозяина, и то ли по недооценённости, то ли по безграмотности новых случайных владельцев могут быть незаслуженно выставлены ими – тем самым вычеркнуты из людской жизни.

Старые письма или фотографические карточки, которые прежний владелец считал бесценными, в одно мгновение могут сделаться просто ненужными листками с изображением незнакомых людей, и участь их становится легко предсказуема.

Вот и теперь, разбираясь в комнате покойной Марфы по указанию Светланы Сергеевны, Катерина аккуратно укладывала на центр расстеленного покрывала платья, платки и кофты для того, чтоб после, собрав это добро в узел, отнести к тётке на Большую Разночинную и уже там перешить наряды под себя. В плетёную корзину, стоящую рядом, с которой по обыкновению ходят на базар или в лавку за продуктами, Катя безразлично бросила несколько фотографий, которые нашла в комоде – несколько снимков, пожелтевших от времени, которые были так бережно хранимы старой няней, в одно мгновение вдруг стали просто сорной бумагой. И хотя у Марфы было не так уж много личного гардероба, узел всё одно вышел достаточно внушительных размеров.

– Может, следует нанять извозчика, ну или хотя бы носильщика? – спросила Бобровская, глядя на поклажу около входной двери.

– Ещё чего не хватало! Вам бы, барыня, только деньги переводить! Своя ноша – всем про то ведомо – не тянет.

Светлана Сергеевна улыбнулась: «Как же всё‑таки хорошо, что эта деревенская простушка, напрочь лишённая элементарных понятий о манерах поведения, появилась в нашем доме».

Катерина своим присутствием внесла какую‑то новую, до этого неведомую краску, добавляя собой необычный для жизни привкус. Она не была вздорной, распущенной или же грубой – вовсе нет, но её решительные действия по ведению быта вселяли в Светлану Сергеевну какую‑то уверенность. Рядом с Катей она чувствовала себя более защищённой. Казалось бы, что подобную опеку должен был обеспечить муж, Гаврила Ермолаевич, но нет, муж – это совершенно другое, бесценное, необходимое, любимое, но другое, совсем не то.

Лето. Кто‑нибудь замечал момент, когда наступает летняя пора? Думаю, что нет. Всякий способен заметить приход осени, сопровождаемый сменой погоды и резким похолоданием. Любой из нас безошибочно сможет утверждать о приходе зимы, как только всё вокруг покроется снегом, а стёкла на окнах нарядятся в причудливый узор. О наступлении весны говорить вообще не стоит, потому как её приход трудно не заметить или пропустить. А вот лето – где та грань, на которой заканчивается правление весны и наступает лето?

Оставив маленькую Анастасию на присмотр родной матери, Катерина вышла из парадной, чтоб отнести узел с вещами на дом к тётке, а заодно и повидать Лушу. Девочке исполнился год, и крёстная Марья впервые со своей крестницей накануне сходили в Князь-Владимирский собор, в котором Луша приняла крещение.

– Все путные люди, Катька, добро предпочитают в дом нести, а ты, непутёвая, из дома вон вынести норовишь, – ворчал Матвеич, придерживая дверь парадной, чтоб Катя с узлом выйти смогла. – Тебе волю дай, так ты весь дом растащишь, а мы все, благодаря тебе, по миру пойдём с протянутой рукой.

– А ты, Матвеич, про то слыхал, что рука дающего не оскудеет никогда?

Катя, взвалив себе на плечо переданное по наследству добро, бойко пошла в сторону Кронверкского проспекта.

* * *

Лёха Блембенский неспешно прогуливался вдоль Большого проспекта. Погода была хорошая, и хотя небо было сплошь затянуто облаками, дождя всё ж не предвиделось. Леди только что на ходу соскочил с подножки трамвая и, хлопнув себя по карманам, с досадой обнаружил, что очередная папиросная коробка вновь оказалась абсолютно пустой.

Всего пару часов назад, совершая променад вдоль доходных домов на Большой Гребецкой улице, Лёха оценивающе осматривал активно растущий район. Ещё каких‑то пять лет назад здесь были невзрачные деревянные постройки, и вот теперь по обе стороны булыжной мостовой стояли новые здания, пристроенные друг к другу в одну ровную шеренгу – привычный и особенный стиль Петербурга. Отдельным великолепием выделялись доходные дома, стоящие на пересечении дорог: угловатые, как нос корабля, с непременными эркерами, с затейливыми башенками на крыше – бельведерами – и расписными фасадами. Но народу здесь было не так густо, а это значит, что риск небезопасного промысла для Блембенского увеличивался в разы. Именно поэтому он решил забыть Гребецкую до лучшей поры.

Дойдя до Большого проспекта, Леди сел на проходящую мимо конку, которая и привезла его на пересечение с Введенской улицей. Прикупив пачку папирос в табачной лавке, Блембенский при выходе заметил знакомое лицо.

– Катя! Здравствуйте, Катя.

– Ой, здравьичка вам, Алексей, – Катерина улыбалась, ей было приятно вновь встретить знакомое лицо спустя время.

– Что это у тебя? Хочешь, я помогу тебе?

– Так а чё ж не хочу, конечно, хочу, давайте, помогите бедной женщине. Чай, дорогу‑то, поди, не забыли ещё?

Блембенский подхватил Катин узел, а та с нескрываемой радостью, заправив выбившийся локон обратно под косынку, направилась следом за Алексеем.

Затащив скарб на четвёртый этаж, Лёха толкнул нужную дверь.

– Встречай гостей, хозяйка!

– Тётя, это Алексей, про которого я тебе давеча рассказывала.

* * *

В дверь постучали, и градоначальник, взяв колокольчик, стоявший на дубовом рабочем столе внушительных размеров, несколько раз тряхнул им, давая понять, что можно войти в кабинет. В дверях возник секретарь в чине титулярного советника.

– Ваше высокоблагородие, прибыл полицмейстер Бобровский, просивший аудиенции по важному делу. Ему назначено. Прикажете просить?

– Просите.

Градоначальник закрыл папку, лежащую на столе, и достав из среднего ящика папку другого цвета, положил её поверх лежавшей. Дверь снова открылась.

– Господин полицмейстер Бобровский Гаврила Ермолаевич, прибыл по важному делу! – провозгласил секретарь и удалился.

– Здравия желаю, ваше превосходительство!!

– Прошу вас, господин полицмейстер, присаживайтесь.

Хозяин просторного, словно зала, кабинета учтиво указал открытой ладонью на дубовый стул из служебного гарнитура, стоявший у стола по другую сторону от градоначальника.

– Предлагаю на время беседы оставить в покое чины и заслуги перед Государем Императором. Присаживайтесь, Гаврила Ермолаевич.

– Благодарю вас, Владимир Александрович.

– Итак, я подробно ознакомился с вашим донесением и, поверьте, долго и всерьёз размышлял над вашими выводами – мы оба с вами присягали на верность служения Отечеству и Государю.

Их превосходительство замолчал и, встав из-за стола и заложив обе руки за спину, начал задумчиво прохаживаться по кабинету, пытаясь подобрать нужные слова.

– Информация, изложенная вами, является доказательством вашего сотрудничества с теми, чью деятельность вы, господин Бобровский, по роду службы обязаны пресекать для поддержания надлежащего порядка. Но учитывая то, что вы прибыли сюда за получением совета о дальнейших действиях, мы не будем рассматривать эту сторону вопроса.

Боровский молчал.

– Подозрения, которые вы выдвигаете, кладут тень на особ такого уровня, что и подумать себе не представляется возможным. Давать ход этому делу, опираясь только на основание ваших выводов, – глупо, да и аргументы, собранные вами, также нуждаются в тщательной проверке своей подлинности. К тому же это подрывает доверие к правящим элитам со стороны низов. Провести проверку тайно, как вы полагаете, не удастся, потому как никто не сможет поручиться за полное молчание каждого, кого придётся втайне привлекать к этой проверке. А если огласка всё же произойдёт, то те, на кого вы кладёте эту самую тень подозрения, непременно предпримут ответные меры. Поверьте, они обязательно их предпримут, а возможности у них, учитывая их положение, куда шире и могущественнее, чем у вас. Тут, голубчик, не то что каторга, как бы головой не поплатиться! И не только вам. Я дворянин из потомственного рода военных – для меня честь и присяга являются священными, а не просто словами. Ваше изложение произвело на меня впечатление, но выступать против такого противника, не имея весомой подмоги, я не намерен. Я не осмелюсь просить по этому вопросу у Государя Императора совета даже при личной аудиенции.

Ваша преданность служебному долгу вызвала у меня глубокое почтение к вам, Гаврила Ермолаевич, поэтому, чтобы быть до конца честным, единственное, чем я смогу вам помочь, – это сделать вид, что сегодняшней встречи и беседы между нами не было. Я не дам вам своего благословения на дальнейшие ваши действия по этому вопросу, но и преследовать вас я тоже не стану. Если вы и дальше пожелаете рисковать всем, чего смогли добиться не только по службе, но и в жизни, что ж, как будет угодно – воля ваша. На этом, думаю, стоит прекратить наш разговор, и не смею вас больше задерживать.

Бобровский встал и одернул мундир.

– Разрешите откланяться?

– Ступайте, голубчик Гаврила Ермолаевич, ступайте.