Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 6

Осень Петербурга

Назад к тётке на Большую Разночинную Катя вернулась, когда уже легли сумерки, погрузив город в состояние полудрёмы. Но в доме не спали, с беспокойством ожидая Катерину, и как только та вошла в дверь, тётка уже встречала её у порога:

– Долго ты, я уже что только не передумала – не случилось ли чего?

– Ой, да я уж и сама не знаю, как так вышло, а только заплутала я малость. Вроде помню, что туда иду, а дома всё другие да незнакомые. Три раза дорогу спрашивала – спасибо, добрые люди направили куда следовать. Дочка‑то моя хлопот вам много ль доставила?

– Да ну какие с ней хлопоты? Когда надо покормила, когда надо перекутала – вот и все заботы. Да и в охотку мне, старой, опять же – давненько я с детками не баловалась, соскучилась.

А в обедах дождалась я, пока она заснёт, оставила её, а сама скоро дошла до Князь-Владимирского собора, что стоит между Церковной улицей и Александровским проспектом, недалеко от Тучкова Буяна у Малой Невы, да разузнала о том, когда прийти туда, затем чтоб Лушеньку окрестить можно было. Вот как раз на Рождество Богородицы – так лучше повода и придумать нельзя.

– Да я‑то что, я‑то не против – дело доброе, только вот уж и не знаю, как быть‑то теперь? Чай, я тоже не даром весь день ноги била – отыскала всё ж для себя место, слава тебе Господи. Да уж такое ладное, что и боязно даже – не уверена я, что справиться смогу.

– Да что ж это за место за такое?

И рассказала Катерина вкратце, как свела её судьба с госпожой Бобровской, как та сама пригласила её в дом свой отобедать. Как на равных сидела она за одним столом со всей семьёй ихней, и даже Гаврила Ермолаевич сам предложил ей место подле себя. А от денег, которые их благородие опосля предлагать стали, она отказалась. Да не потому что не нуждается вовсе, а потому как не должен никто за помощь ближнему плату взимать. Не по-божески это.

А за чаем расспрашивать стали – кто она да откуда? Зачем в город прибыла и на что рассчитывает здесь обосноваться?

Ну а уж после того как Катя всё как на духу рассказала, то и предложил их благородие Гаврила Ермолаевич взять ей, Катерине, на себя обязанности по присмотру за супругой его:

– Так и сказал, что, мол, «будете навроде „фрельны“ при моей царице». Да не задарма вовсе, а за ежемесячную уплату. Вот только документ всё же принесть да показать надо, а то ж я, разиня, утром метрику‑то свою так и не взяла – забыла.

– Ну так а чё ж тебе, дурёха, боязно‑то? Ишь, какое место подле господ, как у Христа за пазухой, в первый же день нашла – видать, любит тебя Господь‑то!

– Так, чай, знатная дама, Светлана Сергеевна, вся такая… – Катерина плавно развела руками, показывая тётке манерное поведение Бобровской, – это же не кастрюли-сковородки и не таз с бельём. Где она, а где я – вот и боязно!

– Ничего, пообвыкнешься, а то и наберёшься чему, попутно‑то. А за дочку не переживай, без тебя управлюсь. Чай, не чужая – у меня, может, окромя этой крохи и нет никого во всём белом свете. Сама окрещу, сама и крёстная мать буду.

На следующий день Катерина, взяв с собой единственный имеющийся документ – выписку из церковной книги, метрику – отправилась на Каменноостровский проспект к дому мадам Цеховой.

Время было уже не такое раннее, дворники, убрав положенные им территории, уже перестали махать мётлами и просто стояли, подпирая плечом угол дома. Кто‑то задумчиво курил, а многие и вовсе убрались с глаз долой.

Все, кто шёл трудиться, давно уже покинули улицы, заняв собой работные или служивые места, и город выглядел полуопустошённым. Ну разве что изредка где‑то промелькнёт либо извозчик, либо молочница, несущая заказ к назначенному часу.

У бабьего лета срок недолгий: погода быстро спортилась, мелкий и холодный дождь моросил с мрачного, серого неба, на улицах стало холодно и сыро, Петербург медленно начал готовиться к долгой и ветреной зиме.

Укрывшись шерстяным платком, предусмотрительно взятым у тётки, Катерина, обогнув Кронверкский, уже было собралась выйти на Каменноостровский проспект со стороны Александровского парка. Навстречу шёл молодой мужчина на вид чуть больше двадцати, одетый в пальто с недлинными полами, но почему‑то без головного убора. Да Катя бы и не заметила его вовсе – она, спрятав от непогоды лицо в платок, хотела бы поскорей зайти в парадную дома, где проживали Бобровские, но молодой человек протянул ей алую розу, бережно вынутую из-под пальто:

– На, красавица, возьми. Может тебе чуть теплее станет?

Катерина смутилась от неожиданного внимания, но цветок машинально взяла.

– Да не бойся, денег не попрошу, просто настроение хорошее – вот и хочу я с тобой это настроение разделить.

Вручив «хорошее настроение» первой встречной, молодой человек пошёл дальше своей дорогой как ни в чём не бывало, а Катя прижала розу к груди, прикрывая краем платка, и через несколько минут свернула к парадной дома мадам Цеховой. Однако приятный запах, исходивший от прохожего, то ли от одеколона, а то ли от крема, она всё ж услышала даже на улице и при дожде, но значения не придала – было не до того.

Докладывая швейцару, который годился ей в отцы, к кому она и по какой надобности пришла, Катя испытала робость перед этим важным человеком в форменной фуражке с галуном, стоящим при входе.

– Знаю. Ещё с вечера Гаврила Ермолаевич лично в известность посвятили. Проходи.

– Спасибочки, дядечка.

– А ну стой пока. Звать‑то тебя как?

– Катя. Катя Ложкина я, у меня и метрика имеется…

Катерина уже было собралась достать и показать единственный документ, но швейцар слегка махнув только кистью руки, остановил её:

– Пустое, мне это без надобности. А меня Матвеичем зови. Все зовут, и ты так звать станешь – поняла, что ли?

– Поняла, – ответила она и скрылась за дверью парадной.

Опустив розу в изящную вазу, так кстати стоявшую на подоконнике окна лестничной площадки второго этажа, вид из которого выходил на тыльный двор, Катя робко постучала в дверь Бобровских.

* * *

Осень грозной и властной императрицей взошла на престол: зарядили студёные дожди, неустанно заливая город; шквалистый ветер, дующий с залива, проникал в самую душу – он часто ломал, выворачивая наизнанку зонты, отчего те становились похожими на большие десертные вазочки огромных размеров, нежели на цирковой купол в миниатюре. Ветер вырывал из рук прохожих эти хрупкие, утончённые аксессуары, и те, ненадолго взлетая, пускались в самостоятельное путешествие, а падая, неуклюже перекатывались по мостовой.

Несколько позже, когда эти изящные устройства войдут в широкий обиход и станут более доступны, Петербург твёрдо закрепит за собой репутацию «города сломанных зонтов».

Прогулки в Александровском парке становились всё реже, а потом и вовсе прекратились, и Светлана Сергеевна долгое время просто молча стояла у окна, кутаясь в накинутую на плечи мягкую шаль из белой шерсти:

– Катя, может, сходим ненадолго на улицу – дождь вот-вот того и гляди закончится?

– Ещё чего выдумали, барыня! За окном ад кромешный, хороший хозяин собаку на двор не выпустит. Не дай бог, простудитесь – что я тогда мужу вашему, Гавриле Ермолаевичу, говорить стану? И думать нечего!

Марфа поначалу часто ссылалась на недомогание, а после и вовсе слегла.

Катерина хлопотала по дому, стараясь угодить обеим женщинам, и очень переживала за то, что в любую минуту может получить расчёт за ненадобностью. Она по своему разумению думала, что попусту проводит время, и чувствовала себя лишней в доме среди этих людей.

Приглашённый врач, снимая фонендоскоп и убирая его в докторский саквояж, сказал, что он помочь ничем уже не может – видимо, срок, который Господь отвёл старой няне, подошёл к концу.

А к исходу октября, на день Иконы Божьей Матери «Всех скорбящих Радость», схоронили Марфу на Смоленском кладбище и заказали долгую службу за упокой в Смоленской церкви, стоящей неподалёку.

Фамилию рабы Божией Марфы, как оказалось, так никто и не вспомнил. Да и нужна ли фамилия та, уж коли за всю жизнь она так ни разу и не понадобилась, а для Бога – там и одного имени более чем достаточно будет?

Вечера

Ой люли-люли-люли,

Прилетали к нам гули,

Сели гули на кровать,

Стали гули ворковать.

Негромкий напев смешивался с едва разборчивым перестукиванием вязальных спиц друг о дружку. Женщина устроилась подле окна, недалеко от кровати, на которой лежала Луша, обложенная подушками, – нехитрая додумка мамок, нянек и прочих сиделок, чтоб освободить себе руки.

В комнате было недостаточно тепло, но вовсе не зябко, да и грелка, которую крёстная подложила за подушку, своё дело правила. Дни, походившие один на другой, протекали по-разному: когда летели, как скаженные, а когда тянулись, словно повозка с задремавшим во хмелю извозчиком после трудовых будней, но скучно вовсе не было. Девочка разглядывала комнату, иногда издавая простые для произношения и сложные для понимания звуки – то ли хотела подпеть крёстной вторым голосом, а то ли спросить ту о чём‑то своём.

Нет, на улице во дворе оно, конечно, было куда интересней, тут и спорить нечего. Там и кошки, и собаки всякие, и птицы прилетали разные, да и ветер, если только не сильный, а так, слегка. Всё вызывало эмоции: хотелось потрогать да и неплохо бы было попробовать это на вкус – всё, даже ветер! Но в последнее время во двор стали выходить реже, а если и выходили, то из-за дождей ненадолго. Хотя дождь и потрогать и попробовать тоже было бы нелишним.

Но вот заунылая песня, которую женщина монотонно тянула по очередному кругу, вдруг смолкла, и стук спиц тоже прекратился. Луша, повернув голову, взглянула на крёстную – та спала сидя на стуле, склонив голову на низ.

Короткий звонкий визг разлетелся по комнате прогнав тишину.

– Ну и чего ты, красавица моя, не спишь? Чего колобродишь? Опять мамку ждать станешь?

Ребёнок улыбался, широко открыв рот без единого зуба, и махал руками.

* * *

Леди сидел на кровати у себя в комнате и, зажав зубами папиросу (а курил Лёха исключительно только папиросы), тщательно разглядывал демисезонное пальто. Зажмурив один глаз, в который так и норовил забраться табачный дым, он на ощупь, дотошно просматривал каждый шов, каждую строчку. На изнаночной стороне полы пальто обнаружился штамп английского торгового дома «Crombie».

– Да, знатная вещица! Жаль, что нельзя оставить для форсу, – подумал Блембинский вслух, и, откинув англичанина на рядом стоящий табурет, вынул аккуратно, двумя пальцами папиросу изо рта – уж больно приметная. Надо будет бобру скинуть – пусть продаст.

Пальто и вправду было роскошное, что и делало его весьма заметным: чёрного цвета, не особо длинное, из шотландской шерсти, с бархатным воротником на алой шёлковой подкладке.

Лёха, ещё раз затянувшись, выпустил серо-голубой дым в потолок и разлёгся на кровати, мечтательно заложив обе руки под голову – после сегодняшней работы нужно было немного отдохнуть, ближайшие дня три-четыре Леди на людях появляться не планировал.

* * *

Едет царевич задумчиво прочь.

Будет он помнить про царскую дочь.

Светлана Сергеевна закрыла книгу и повернулась, несколько отойдя от окна, вид из которого выходил на Каменноостровский проспект. Бобровские занимали ровно половину второго этажа в доме фасадного корпуса.

Катерина расставляла обеденный сервиз, помогая горничной накрывать на стол – Гаврила Ермолаевич должны были вот-вот появиться со службы.

– Ну и что вы, Катя, обо всём этом думаете?

– Об чём, барыня?

– О том, что я сейчас прочла, и не барыня я совсем никакая.

– Ааа… Так оно и понятно – всему этому мужичью только одного и надо, все они, как репа с одной грядки. Вот разве что муж ваш, Гаврила Ермолаевич, так тот – нет, он другой – хороший и добрый.

Катя, не отвлекаясь, продолжала сервировать стол, попутно поправляя скатерть. Бобровская, улыбаясь, прикрывала рот томиком Лермонтова – лесть деревенской простушки была куда приятнее заученных и отрепетированных комплиментов со стороны давних, скорее, даже забытых знакомых, с которыми встречаться приходилось чаще случайно, на улице.

– Катя, я вас попрошу с сегодняшнего дня занять место Марфы – теперь это будет ваше место.

Катерина попробовала слегка присесть в знак благодарности, как это часто делала горничная Оля, получая очередное распоряжение, но вышло как‑то скомканно, неуклюже.

Сам Бобровский прибыл как всегда вовремя и, передав мокрый с улицы зонт Ольге, сняв пальто, прошёл в обеденный зал.

– Доброго вечера, почтенные дамы!

– И вам здравствуйте, Гаврила Ермолаевич!

За ужином, после того как каждый занял своё место, Светлана Сергеевна, не нарушая традиции, задала вопрос, который и по сей день беспокоит всех порядочных жён:

– Что нового сегодня произошло на службе, Гаврила Ермолаевич?

– Дерзкое и странное ограбление произошло не далее как третьего дня на Большой Дворянской, где преступник – неясно пока, один или в сговоре с кем – забрался в дом к одному весьма почтенному господину. Положение в обществе, которое занимает этот самый господин, настолько высокое, что я не смею произносить его имени-отчества вслух даже при вас, душа моя, Светлана Сергеевна. Поскольку дело об ограблении было переведено под юрисдикцию жандармерии (тайной полиции), то и расследование будет вестись скрытно.

– От такой строжайшей секретности любопытство невольно разгорается с такой силой, что… Ну расскажите же хоть что‑нибудь, пусть даже без фамильных подробностей!

– Пока мало что известно: непонятно, как преступники проникли внутрь, потому как ни верёвки на крыше, ни лестницы под домом обнаружено не было. Швейцар у парадной божится, что внутрь через него никто не проходил, да и дверь всю ночь была закрыта. До смерти напуганная жена, которая до утра оставалась совершенно одна, даже без единой прислуги, которую сама же и отпустила накануне, толком ничего объяснить не смогла.

– Вот как. Одна. А где же находился всю ночь муж с высоким положением в обществе и без фамилии?

– Муж всю ночь провёл на заседании закрытого клуба, в членстве которого он состоит, и сообщил, что занимался решением вопросов городского совета, поскольку является депутатом данного ведомства. Наши агенты сыскного бюро, прибыв на место, провели осмотр, завели дело, а после и передали его по указанию сверху от самого градоначальника, который является и моим прямым начальством, в Отдельный корпус жандармерии.

– Ну и каково же ваше мнение на сей счёт?

– Я полагаю, что виной всему послужило безнравственное поведение обоих супругов и моральное падение, о которых сегодня всё чаще предпочитают забывать в свете. И думаю, до тех пор, пока жена этого самого господина не прозреет, то и дело будет оставаться нераскрытым.

Сегодня в привычку начинает входить наличие амнезии, когда речь заходит о достоинстве, в коем должны себя представлять те, кто решился взять на себя ответственность в решении государственных вопросов и задач. И чем должность чиновника выше, тем амнезия обширнее и больше вопросов возникает к чистоте его морального облика и нравственному поведению. Сегодня всё больше появляется людей, испытавших моральное падение, которые позволяют себе открыто сомневаться в силе Божьего слова и влиянии самой Русской Православной Церкви, а это уже угроза безопасности не только для верующих прихожан, но и для России как государства в целом. Вот вы, Светлана Сергеевна, как считаете – в чём сила России и русского духа?

– В единстве простого народа и правящих ими элит во главе с царём-помазанником Божьим?

– Вовсе нет. Сила русского духа заключена в вере. Религиозная вера в Бога есть твёрдая и единственная опора под ногами русского человека, основа и стержень верующего. До тех пор, пока будут идти службы в православных храмах и церквах, пока будут звучать молитвы, до тех пор, пока, славя Господа, будет звонить хотя бы один колокол, Россия будет стоять, и ни один враг не в силах покорить её.

– Надо же, никогда не замечала ранее за вами такой религиозности – вы же образованный человек, изучавший в своё время естественные науки.

– Это правда, мой ангел, я не принадлежу к числу тех, кто по зову сердца всё свободное время готов бить поклоны перед каждой иконой, но наблюдая сегодняшнее поведение тех, в чьих руках находится судьба государства, я более убедительного обоснования для себя не нахожу. Известно ли вам что‑нибудь о старце Григории, прибывшем в столицу из Сибирских земель ко двору самого Государя?

– Да, я наслышана о нём, но слухи настолько противоречивые, что стоит ли в них верить?

– Я, Светлана Сергеевна, состою на службе в таком ведомстве, где всерьёз относятся ко всякими слухам.

Катя всё это время тихо сидела, совершенно не притрагиваясь к еде, и внимательно слушала беседу Бобровских, мало что понимая, но спросить пояснения не осмелилась, потому как боязно.

– Ну так а что же грабители, неужели они и вышли так же незаметно, как и вошли?

– Представьте себе! На открытом настежь окне, через которое якобы ушли преступники, не обнаружено ни единого следа. Правда, девушка, торгующая цветами вразнос, при опросе рассказала, что в то утро какой‑то молодой барин, выкупив всю корзину, не пожелал забрать покупку с собой, а ограничился тем, что взял всего только одну розу и спешно ушёл, свернув с Большой на Малую Дворянскую улицу. Это, надо заметить, очень расточительный поступок даже для обеспеченных господ, учитывая то, что заплатил неизвестный аж десятью рублями царской ассигнации. Как выглядел покупатель, девица, конечно же, описать не смогла – вспомнила лишь то, что пахло от него приятным ароматом.

Вот, собственно, и всё, что можно об этом рассказать.

Светлана Сергеевна отодвинула тарелку, немного не доев свой ужин:

– Ольга, не пора ли подавать чай?

Катерина сидела на стуле, как пригвождённая, боясь пошевелиться. Мысли в голове все перепутались, и было даже несколько страшно от такого количества непонятного.