Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 8

Встреча на Гулярной

Не спеша возвращаясь со службы, Бобровский размышлял, пытаясь выстроить свои соображения в логическую цепь. Учреждение, в котором трудился Гаврила Ермолаевич, находилось на том же Каменноостровском проспекте, только несколько глубже от Александровского парка. Но расстояние было не настолько велико, чтобы брать извозчика, поэтому полицмейстер всегда возвращался домой пешком. Благо погода вроде как позволила, да и разминка после сидячей работы опять же.

Он в первый же вечер обратил внимание на цветок, стоявший на окне лестничной площадки, ну а когда уже прочитал в отчёте о розе, взятой из корзины, то профессиональная интуиция сработала сама собой. Надо заметить, что аналитиком Гаврила Бобровский был действительно неплохим и к тому же весьма острого внимания.

Ещё в детстве, увлёкшись произведениями Эдгара По и Уилки Коллинза, молодой Гаврила всегда пытался при чтении раскрыть преступление раньше, чем это сделает сыщик из романа, и всегда ликовал, гордясь собой, если удавалось разгадать сюжетное действие быстрее, чем это позволит сделать сам автор. И хотя маменька всегда негодовала, настаивая на том, что внимание следует уделять более важному, отдавая предпочтение римским и греческим философам ну или хотя бы Диккенсу, тяга к загадкам всё одно была куда сильней и увлекательней.

Вот и теперь, стараясь мысленно связать воедино ограбление на Большой Дворянской с цветком, стоящим на этаже в его парадной, Бобровский, завлечённый азартом, ощутил приятные эмоции.

– Здравия желаю, ваше высокородие!

Чеканное приветствие, как бильярдный шар, влетело в голову и разрушило ход мыслей, которые скрупулёзно выстраивались, становясь похожими на хрупкий карточный домик. Их высокородие даже не заметил, что уже дошёл до нужного ему дома, и если бы не швейцар, то непременно бы прошёл мимо.

– Вечер добрый, Гаврила Ермолаевич, – Матвеич приветливо приподнял форменную фуражку, придерживая двумя пальцами за козырёк.

– Здравствуй, Матвеич, как служба?

– Нам что, нам служба нипочём – чай, мы люди бывалые!

Бобровский молча одобрительно кивнул головой и направился к парадной.

– Я извиняюсь, Гаврила Ермолаевич, минуточку вашу хочу для разъяснения, если позволите.

– Что у тебя, Матвеич?

– Сегодня утром, не то чтоб в самую рань, а так, часиков в десять тридцать четыре, доставили к вашим дверям амурный привет в виде розы. Я, не имея никаких на то указаний заранее, на первый раз дозволил, полагая, что якобы это от вас. Но если это не так, то хотелось бы получить подробное распоряжение на этот счёт.

– А как же ты так, голубчик, примерное время до точной минуты определил?

– Так а что ж, это дело пустяковое. Вон, аккурат напротив, на углу дома, что завяртывает на Малую Посадскую, часы висят. Я хоть и не молод, но на глаза никогда не жаловался – ей-богу, десять тридцать четыре было!

– Значит, говоришь, розу принесли? Любопытно. А доставил кто?

– Да мальчишка беспризорный и доставил, сказал, что по поручению принёс, за две копейки. А от кого, чего – то неведомо.

– И что же?

– А ничего: я его проводил до вашей вазы, что на подоконнике стоит, он цветок в эту вазу, значит, засунул, а завялую с собой забрал и ушёл. Всё. Так чтó, Гаврила Ермолаевич, неужто не от вас эта роза‑то?

– Спасибо, голубчик. Ты вот что, Матвеич: если вдруг что‑то подобное будет, ты мне докладывай немедленно, как сегодня, а вот жене моей, Светлане Сергеевне, и двум женщинам, которые в услужении у неё находятся, ничего говорить не нужно. Понял ли ты меня?

– Так точно, Гаврила Ермолаевич, понял! Так ежели этот шалопай опять объявится, может, я его того – за ухо да к вам?

– Я думаю, это лишнее – он же только цветок поменял, причём на твоих же глазах. Это ещё не является серьёзным преступлением и несерьёзным тоже. А тебе – ещё раз спасибо.

Поднявшись на второй этаж, Бобровский, подойдя к окну с видом во двор дома, внимательно осмотрел саму розу, заглянул внутрь пустой вазы, которая стояла здесь, казалось бы, всегда, изучил дно вазы и, не найдя ничего подозрительного, аккуратно поставил всё как было и привычным движением повернул ручку звонка входной двери.

А на следующий день, отдав только исключительно личное распоряжение на этот счёт, уже к вечеру читал отчёт, в котором было сказано, что роза эта выведена одной увлекающейся дамой – большой любительницей флоры, которая всё своё свободное время проводит в оранжереях Ботанического сада. Просто диву можно даться, как это она сумела вырастить этакую красоту в наших северных условиях. По её же настоянию и название эта роза имеет: «Петропавловская», поскольку стебель цветка никак не меньше, чем шпиль на колокольне собора Петропавловской крепости.

Закрыв папку с отчётными бумагами, полицмейстер Бобровский ещё долго молча сидел за письменным столом, мыслями своими находясь довольно далеко за пределами кабинета.

* * *

– Нус, Алёшенька… и что же вы собираетесь делать со всем этим богатством? Вы же должны понимать, что это очень много, а на рынок такое не носят.

– Ну, для начала нужно отнести щедрую долю на общее благо, чтобы и впредь без нервов ходить и не оглядываться по этому городу, который к нам относится с такой заботой. Жадность сгубила так много хороших людей – не стоит повторять их ошибок.

– Ну это само собой, – Фрегат понимающе развёл руками, терпеливо ожидая продолжения Блембенских рассуждений. Не желая торопиться сам, старый Натан всегда умел терпеливо ждать, не перебивая и не подгоняя собеседника.

– А остальное припрячете вы – у меня всё равно нет никого, кому бы я мог довериться больше чем вам, хотя вы и еврей.

– В общем, всё как обычно, – я так себе и думал.

– Послушайте, Каплан, а не могли бы вы организовать мне более-менее сносный костюм? Без излишнего шику, но не такой, чтоб на улице меня в нём приняли за дворника, у которого сегодня выходной день.

– А вы, молодой человек, полагаете, если Натан Каплан еврей, то он непременно должен быть портным?

– Нет, я так не считаю, но знаю, что среди ваших знакомых есть приличные портные.

– Да, но они стоят денег, у вас есть деньги, Алексей?

– А что, обязательно расплачиваться именно деньгами?

– Нет, можно зеркальцем или стеклянными бусами. Прекратите уже наконец выдавать себя за другого: вы не Кортес, а евреи не индейцы, давайте серьёзно.

– Я бы предпочёл за костюм расплатиться этим пальто – оно явно стоит в несколько раз дороже.

– Костюм за пальто? Это пальто можно будет использовать не раньше чем года через три. Сегодня выйти в нём на люди – равносильно тому, что идти по Невскому, неся на голове Большую Императорскую Корону, и думать, что так и надо.

– Не смешите, Натан Ефимович, кому нужно будет это пальто через три года? Оно выйдет из моды уже к весне следующего.

Фрегат удивлённо взглянул на Леди поверх очков:

– Эта вещь будет иметь спрос даже тогда, когда из моды выйдете не только вы, но и ваш адъютант, про себя уже я скромно промолчу. Ладно, я попробую для вас что‑нибудь сделать.

Уже спустя неделю Лёха Блембенский разглядывал себя в зеркало шифоньера, стоя в новеньком костюме, который Миколка принёс по поручению Фрегата.

Темно-синий в кремовую полоску пиджак сидел не совсем уютно, потому как был изготовлен из недорогой ткани и грубовато вёл себя из-за своей новизны, но пошит был довольно прилично. Брюки в тон пиджаку были заправлены в хромовые, долго носимые, но всё ещё крепкие сапоги, которые Миколка старательно начистил, как только смог.

«Обносится», – подумал Леди и, отойдя от зеркала, направился к выходу. Время было вечернее.

* * *

Катерина вышла из квартиры Бобровских и, свернув с Каменноостровского на Кронверкский, направилась к дому тётки на Большую Разночинную. Настроение было приподнятое: сегодня Гаврила Ермолаевич выдали первый аванс – приятная радость: «Надо бы дочке купить что‑нибудь или … хотя нет, лучше всё тётке отдам – она знает, как нужнее».

Некий человек в суконном пальто, среднего роста и непримечательной внешности шёл следом поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания. Мелкий моросящий дождь был совсем незаметен – к непогоде быстро привыкаешь, особенно если улучшения ждать не приходится. Но ветер начал задувать холодные капли в лицо, и женщина, укутавшись в платок, свернула на Гулярную улицу. Затянутое тучами небо да сумерки, которые начинаются с каждым днём всё раньше, скоро совсем погрузят во мрак этот и так не шибко просторный участок пути.

«И чего фонари не зажгуть?» – подумала Катя и уже было собралась выйти на Павловскую, как вдруг две тени, вышедшие навстречу, перегородили путь:

– Что, красавица, заблудилась?

– Ну всё, считай, пришла, распрягайся.

Катя, растерянная от неожиданности, отступив пару шагов в сторону, прижалась спиной к стене здания.

– Деньги имеешь? Так давай сюда, не заставляй грех на душу принимать.

Она молчала. Ни паники, ни слёз, никакой защитной реакции, только ступор и сердце, с каждым ударом готовое вырваться наружу.

Одна из теней, подойдя ближе, почти вплотную, показалась огромной. Катерина зажмурила глаза и, достав деньги, завёрнутые в платок, протянула вперёд по направлению к ужасной тени.

– Прощай, красавица. Бог даст, не свидимся.

Перепуганная женщина стояла, прижавшись к сырой и холодной стене, не решаясь пошевелиться. И хотя дождь усилился, было всё одно душно, а в горле пересохло.

– Что с тобой? Вам нехорошо? Эй, слышишь меня?! – какой‑то мужчина осторожно тормошил Катю за плечо.

– Меня ограбили. Деньги забрали. Все.

– Хотите, я провожу вас до дома? Проживаешь‑то где?

Катерина закивала головой, давая понять, что это очень даже кстати, если молодой человек, по виду из интеллигентных, поможет ей сейчас и доведёт до тёткиной парадной. При костюме, поверх которого было надето суконное пальто, но не застёгнутое ни на одну из пуговиц и запах такой… то ли одеколона, то ли крема – сразу видно, человек порядочный, довериться не грех.