Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 17

Поколения и годы

Зеркала. Сколько различных эмоций на лицах они видели за свою долгую, порой даже бесконечную жизнь, нередко гораздо длиннее человеческой? Радость и удивление, недовольство и разочарование, а чаще равнодушие и важную строгость, характеры людей и их состояние на какой‑нибудь определённый момент – те настоящие чувства, которые мы иногда желаем скрыть от окружающих. Всё это зеркала не только видели, но и помнят об этом до сих пор – помнят и молчат, преданно храня тайну, понимая, что это тайна. Многие из нас, уверенные в том, что никого нет поблизости, разговаривают с зеркалами, рассказывают о самом сокровенном, задают им вопросы, а те слушают. Слушают внимательно, не перебивая, слушают и не отвечают, а может быть, и отвечают что‑то навроде того, мол, ну ты же и сама всё прекрасно видишь – немногословный и убедительный ответ на все вопросы.

Мне порою кажется, что зеркала замолкают только с возрастом. Взрослея, они становятся с каждым годом всё молчаливее, а вот в детстве они более дружелюбны и готовы бесконечно веселиться и смеяться без устали с каждым, кто пришёл к ним в гости.

Луша вот уже долгое время не отходила от большого зеркала, встроенного в самую середину платяного шкафа, который стоял на квартире у крёстной. Шкаф только так назывался – платяным, на самом деле внутри себя он хранил всё то нужное и необходимое, что Марья в него бережно складывала: простыни и наволочки, покрывала и скатерти и многое другое, а не только платья.

Сегодня Луша собиралась идти с мамкой в гости – для знакомства, да не куда‑нибудь, а в большой и красивый дом, где живут только важные и богатые семьи, «которых Господь любит так же, как и всех остальных, но внимания им уделяет почему‑то чуточку побольше» – так однажды ответила тётка Марья, когда Луша её об этом как‑то спросила.

Красное платье в крупную клетку, скроенное и пошитое крёстной из новенького отреза ткани, который мамка купила в «Мануфактурной лавке купца Филиппа Горбунова» специально для такого случая, девочке очень нравилось. Она вертелась перед зеркалом, как бы хвастаясь и демонстрируя тому свою обнову, а зеркало одобрительно улыбалось в ответ, полностью разделяя настроение маленькой модницы. Очень хотелось выскочить во двор в новом платье и показать всем этакую красоту – и соседкам, вечно сидящим на скамейках, и ребятам со двора, и даже Миколке, который постоянно находился где‑то неподалёку. Хотя, скорее всего, Миколке‑то будет это совершенно безразлично – ну и пусть! Похвастаться хотелось перед всеми и перед ним тоже, но Марья не велела выходить в новом платье во двор, а сидеть дома до прихода матери.

Катерина пришла за дочкой сразу же после обеда и, взяв Лушу за руку, повела её в сторону Большого проспекта, чтобы потом, минуя Пушкарскую улицу, через Большую Введенскую выйти на Кронверкский и, пройдя вдоль по аллее парка, свернуть к дому Цеховой. Девочка шла рядом с матерью, и ей хотелось, чтобы все идущие мимо заметили, ну или хотя бы просто окинули взглядом, обратили на неё внимание.

– А ну стой, это ещё кто с тобой?

Большой важный человек в форменном мундире, но почему‑то с невероятно добрым лицом, рукой преградил им вход в парадную.

– Ой, да ну вас, Матвеич, ребёнка мне напугаете – чего расшумелся‑то?

– Ничего, ничего, – добродушно ответил старый швейцар. – Так это, значит, и есть дочка твоя? Ну что ж, славная!

Матвеич смотрел на Лушу как‑то мягко, более дружелюбно, чем обычно, с умилением. Так смотрят старики на своих внуков, утешая себя тем, что жизнь их не прошла даром, а, напротив, принесла хорошие результаты и начатое далеко не ими продолжится и далее, а значит, всё было как надо, всё было не зря.

– Ты кто ж такая будешь?

– Луша я, Ложкина – это фамилия такая у нас, ясно?

– Теперь ясно.

– А у тебя, дядечка, какая фамилия?

– Пойдем, дочка, пора нам, – вмешалась Катерина, понимая, что подобная беседа может закончиться не скоро.

Девочка, уводимая матерью в сторону двери, обернулась, махая рукой раздобревшему Матвеичу, немного, совсем чуть-чуть обеспокоенная тем, что новым платьем похвастаться так и не удалось – забыла.

Как же всё‑таки это легко и почти мгновенно у них получается, с какой простотой и непринуждённостью они умеют находить общий язык – люди, между которыми разница в возрасте, без малого два поколения.

Мы, взрослые, для того, чтобы понять друг друга, тратим огромные силы и часто впустую, растрачиваем себя на поиски нужных слов да так и не находим. Пытаемся приблизиться, но в результате, едва коснувшись, отдаляемся, отталкиваемся друг от друга, как бильярдные шары. А ведь мы, взрослые, в большинстве своём немало образованные люди, а они – нет, напротив, не тратя попусту время на то, чтобы казаться лучше, чем они есть, не выбирая необходимых, казалось бы, фраз, старики и дети тут же находят эти заветные точки соприкосновения, и общение между ними практически всегда рождает у обоих неподдельный интерес и удовлетворение.

Короткая пауза, длившаяся не более полуминуты, казалось, что не закончится никогда. Это потом, после, спустя годы, Лукерья усвоит для себя, что обеспеченные, знатные люди в дорогих нарядах, живущие в больших, просторных и красивых домах, точно такие же, как и она, и ничем не лучше, а некоторые даже и много хуже, но для этого должно пройти немалое время, а пока…

Заворожённая Лукерья смотрела на Бобровскую снизу вверх, широко раскрыв свои серые глаза, почти не моргая.

Высокая и утончённая фигура Светланы Сергеевны показалась ей эталоном женского совершенства. Тщательно расчёсанные волосы были собраны сзади в небольшой пучок и закреплены невидимой шпилькой; строгие по своей красоте черты лица выражали сдержанность и манерную стать; острый нос был несколько длинноват, но вовсе не портил её, а, напротив, подчёркивал происхождение; тонкие белоснежные и хрупкие руки привычно держали какую‑то книгу, а аккуратно отглаженный подол чёрной юбки, казалось, вот-вот коснется пола. Расправленные плечи и осанка только подтверждали в этой женщине принадлежность к знатному роду.

– Так вот ты какая, Лукерья!

Луша, оробев, перекинула взгляд на мать, в надежде на защиту.

– Ну, что ты испугалась, отвечай.

Луша только смогла утвердительно кивнуть головой – в горле всё пересохло, и язык как будто прилип где‑то там, внутри.

– Анастасия, – не меняя интонации, Бобровская позвала дочь, которая всё это время стояла у неё за спиной, лишь изредка ненадолго выглядывая из любопытства.

– Ну что же ты, иди, встречай гостью, а то не ровён час узнают в свете о том, как ты дурно гостей принимаешь.

Худенькая девочка в светло-сиреневом платье подошла к Лукерье.

– Позвольте представиться – Анастасия Гавриловна Бобровская, дочь полицмейстера Бобровского Гаврилы Ермолаевича. Прошу вас пройти и быть нашей гостьей. – Анастасия чуть присела, слегка взявшись ручками за подол платья, манерно склонив голову.

Луша стояла, как не своя, боясь пошевелиться, по спине сбежала капелька пота и скатилась вниз, оставив после себя влажный след.

Анастасия обернула голову к матери:

– Maman, а можно я покажу ей свою комнату?

– Сделай милость. Надеюсь, что Лукерье понравятся твои апартаменты.

– Mersi, maman.

– De rien.

Анастасия Гавриловна взяла Лушу за руку, и девочки удалились, а напряжённая и неловкая ситуация исчезла сама собой.

* * *

В тот вечер Марья впервые за столь долгое время снова осталась совершенно одна. Сегодня Катерина увела от неё не только свою дочь, её крестницу, она забрала с собой и все прилагающиеся заботы и хлопоты – то самое необходимое, что делало жизнь тётки чем‑то нужным, значимым и осмысленным для самой Марьи.

Нет, к вечеру они, конечно же, вернутся обратно, непременно вернутся, но этот первый уход из дому был началом расставания на долгое время, может, даже навсегда. Марья это поняла сразу.

Обучение грамоте, обещанное Бобровской, – это, конечно, дело нужное, необходимое и жизненно важное, девочка непременно должна была использовать этот шанс, не иначе ниспосланный свыше. Но Марья – как же теперь она? И что же прикажете делать ей, как быть дальше?

Женщина сидела за столом вот уже несоизмеримо долго, слушая шаги настенных ходиков. После Лушиного ухода она не занималась привычными делами по дому, хотя таковых бы и нашлось немало; не стала готовить ужин, даже для себя, а ограничилась чаем, хотя налитый стакан стоял на столе давным-давно уже остывший – Марья к нему так и не притронулась.

Самый дорогой и единственный человек, ставший для неё всем в этом мире, сегодня сделал свой первый собственный шаг к самостоятельной жизни. Умом своим это крёстная понимала, но принять душой всё‑таки отказывалась, не могла. Что‑то внутри, в самой глубине хрустнуло, надломилось, оборвалось. Ходики равномерно отбивали такт, а женщина сидела за столом, положив ладони на скатерть, и смотрела куда‑то вдаль через запылённое стекло окна.

В дверь постучали.

– О господи ты боже мой… – встрепенулась пожилая Марья и, встав из-за стола, направилась к двери.

На пороге стоял Миколка. Она хорошо знала этого безобидного шалопая, который хотя и был вдвое старше Лушеньки, но жалоб на него от неё крёстная никогда не слыхала, напротив, Миколка, не вмешиваясь, а всегда наблюдая со стороны, как бы приглядывал за её крестницей, следил чтоб, не дай бог, не обидели, хотя его об этом никто и не просил.

– Здравствуй, тётка Марья!

– Миколка? Чего тебе тут?

– Да я вот, рубаху разодрал – не поможешь ли, а?

– Рубаху? Какую рубаху?

– Да вот! – мальчик показал вырванный клок ткани, который ещё час тому назад нарочно рвал гвоздём, заметив, что вечно шебутная Марья сегодня за весь день так ни разу и не появилась во дворе.

– Ой, да что это я, прости господи, заходи, сынок, заходи. Снимай рубаху и вон, на табурете сядь, обожди, я скоро. А лучше самовар раздуй – сможешь? Пока я тут тебе заплатку подберу?

– Ага, сделаю, тётка Марья!

Миколка быстро снял через голову подранную рубаху и, передав её Марье, направился к столу за самоваром.