Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 16

Предложение Бобровской

На Невском рыжая кобыла медленной рысью двигалась по деревянной торцевой мостовой, у самого края булыжной, давая возможность внимательнее рассмотреть окружающую архитектуру: роскошь дворцов, выкрашенных в яркие цвета и украшенных статуями и лепниной; достоинства доходных домов с великолепными эркерами и балконами; возле каждой парадной стояли вахтенные швейцары, разодетые в форменные мундиры.

Народ здесь находился совсем другой – совсем не такой, что на окраине города. Нарядные дамы и сопровождающие их кавалеры – все были по большей части из дворянства или из чиновных, разодетые в поразительной красоты наряды и строгие костюмы. Многие мужчины были при цилиндре и трости. Никто не спешил, не торопился – все степенно прохаживались или следовали. Редко где можно было высмотреть простолюдных. Много купечества и особенно военных – облачённых в форму, конных и пеших. И фонари…

Бесчисленное множество фонарей, различных по форме: от круглых, как шары, до привычных, на четыре грани, прямых и скошенных под трапецию.

Казанский собор, повергающий своим видом в такое исступление, что и описать его не представляется возможным, если увидал впервые и воочию. Это что‑то монументальное, строгое, величавое и могущественное, но в то же время манящее и родное. Храм своими колоннадами, словно руками, старается обнять всех православных прихожан, кто пришёл к нему, собрать плотнее – воедино.

– А это что? Небось дворец чей? Знать, не ниже, чем царский?

– Это, барышня, торговый купеческий дом братьев Елисеевых – уже лет пять как торгуют.

– Торгуют? Чем же торговать можно в таких хоромах?

– Продовольствие – кушанья да вина всякие, по большей части из-за границы привезённые.

– Так это что ж, навроде как лавка получается?

Возница засмеялся, но не то чтобы, а так, по-доброму.

– Ну, можно сказать и так… Лавка.

* * *

– Ну так а дальше‑то что? А он‑то, кавалер твой, к тебе‑то с уважением был? Нештоль так и не сказал слов сладких да волнующих?

Ольга сгорала от нетерпения, уже заканчивая сервировать стол к ужину. Муж Бобровской вот-вот должен был прийти со службы, а самое главное, чего так ожидала Оленька, так и не прозвучало. Сама‑то она ранее была и на Невском, и в Казанском храме, и в Исаакиевском соборе, и ещё много где, поэтому ей больше бы хотелось знать про амурную сторону Катиного рассказа.

– Оля, вы бестактно нетерпеливы! – Светлана Сергеевна с лёгкой улыбкой упрекнула горничную. – И вообще, что это, помилуйте, за «нештоль»? «Неужели», «неужто», ну или хотя бы «разве».

Катя! А вот это уже вы так дурно влияете на нашу Оленьку.

– Я? Да господь с вами, барыня!

– Так, мы прервались. И всё же, чем закончилось ваше свидание? Не томите нас – мы желаем услышать слова, которые пылкий юноша адресовал вам.

– Ой, да ну вас, барыня… Да за что вы, бабоньки, так бессовестно в краску меня вгоняете?

Катерина, смущённо опустив голову, теребила край платка и уже готова была раскраснеться.

– Ну говорил, говорил… Говорил, что якобы всех краше, и что даже краше любой из дам, что на Невском проживают, а ещё сказал, что влюбился будто.

Тут в дверь позвонили, и Катя спешно решила укрыться у себя в комнате, а Оля, аккуратно поставив последний прибор на стол, пошла открывать дверь. Гаврила Ермолаевич прибыли, как всегда, вовремя.

* * *

Время. Да что ж это за неумолимое явление такое, невозможное для подчинения или хотя бы малейшего контроля?

И вроде бы идёт неспешно, порою даже волочится, а то и вовсе замирает и стоит на месте. И уже можно никуда не спешить, будучи твёрдо уверенным, что всё ещё впереди, всё ещё можно успеть: и ошибки исправить, сделанные когда‑то по неопытности, и останется даже этого самого времени предостаточное количество.

Но вот ещё недавно распустившаяся зелень на деревьях вдруг начинает осыпаться, покрывая всю округу жёлтой листвой, которая скоро укроется белым снегом. И только успеваешь свыкнуться с этой зимней порой, принимая душой и эту вьюгу за окном, и снегопад, мягко и бесшумно опускающийся с неба, а тут уже и апрельская капель с хрустальным звоном и журчанием весенних ручьёв снова заставляет смотреть на мир новым, свежим взглядом.

А время, которого всегда было в избытке, вдруг куда‑то делось, исчезло, ушло, утекло вместе с талой водой, ну а всё что задумывалось – так и не исполнилось, потому как времени, того самого, оказывается, не хватило вовсе. Да как много не хватило‑то…

Луша, которую когда‑то мать на руках принесла из деревни в город, сегодня уже не была такой беспомощной и нуждающейся в присмотре, а, напротив, в своём шестилетнем возрасте она теперь была добрая помощница для крёстной. Марья, надо признаться, за эти пять лет здоровьем своим стала как‑то не очень, но при этом считала, что всё одно лучшие годы свои она проживает сейчас подле своей крестницы, да и вообще, кажется, на судьбу она жаловаться так и не научилась.

В доме Бобровских за это время ничего особо значимого не случилось. Каждый был занят своим делом, а для скуки особо‑то и не было того самого времени – в пору бы с заботами управиться.

Анастасия тоже не отставала: окружённая опекой со всех сторон, девочка росла всё же скромной да послушной и лицом всё больше походила на свою маменьку, или, как всегда настаивала сама Бобровская, «maman». Когда Анастасии исполнилось три с половиной года, Светлана начала самостоятельно приучать дочь к изучению французского языка, которым, надо заметить, сама владела в совершенстве. Девочка оказалась смышлёной и до обучения охочей – освоение другого языка для неё оказалось не слишком сложным.

Лето 1913 года выдалось удачным – дождей было не так много, и привычные прогулки в Александровском парке совершались регулярно. Вот и теперь, пока Анастасию на время увлекла огромная, засаженная различными цветами клумба, Светлана Сергевна и Катерина присели в саду под тенистым тополем на изящную скамейку с причудливо изогнутой спинкой.

Погода была хорошая.

Тихо…

– Катя, а вы читать‑то умеете? Грамоте вы обучены?

– А то как же! Чай, и мы не хужее остальных‑то будем, коли надо‑то.

Светлана Сергевна протянула Кате небольшую книгу в коричневой обложке.

– А ну, почитай мне!

Катя взяла увесистый томик и острожно положила на колени.

– А вы что же, сами‑то разве ж и не читали?

– Так если бы я читала, зачем бы я её с собой взяла? Чай, у супруга моего полный шкаф разных книжек имеется, и даже больше.

Неграмотная Катя открыла книгу и упёрлась пальцем в буквы.

Рассказала Катя и про кузнеца Василия, который вот так вот запросто однажды взял да и поднял гружённую зерном телегу и держал её до тех пор, пока мужики заломанное колесо не сменили.

Заодно рассказала Катя и про блаженного дурачка Андрейку, который у дверей храма на Троицу раздавал копеечки купцам и богатному чиновному люду. И где он их только набрал столько, дурачок‑то? Сам босый, в лохмотьях, а из всего добра на нём – только крест, добелá затёртый, на засаленной верёвке. Богатеи отпихивались, купцы сторонились, а он, блаженный, знай, тешится да монетку в руку вложить пытается. А один хмурый бородатый купец Орехов – тот, что приводил обозы с рыбой в Санкт-Петербург, – принял копеечку у Андрейки и в пояс ему за то покланялся. А всем рядом стоящим похвалился, что, мол, сам Бог его копеечкой одарил, и бережно убрал её в потайной карман, к сердцу поближе. Народ, быстро смекнув что к чему, потянулся: «И мне, и мне, Андрейка, и мне копеечку дай! Умилостиви, родимый», – а Андрейка рассмеялся и, бросив жмень медяков прямо на мостовую, убежал, размахивая над головой голыми руками.

Народ с криком кинулся на колени, словно воробьи на горсть брошенного зерна, подбирать копеечки с земли, что бросил блаженный. Купчихи в нарядных платьях, чиновники в дорогих сюртуках ползали у ворот храма и подбирали мелочь, а купец Орехов, молча ухмыльнувшись в бороду, надел картуз да и пошёл себе.

А на следующий день прошёл слух, что Андрейка помер – в ту же ночь у ворот храма так и преставился.

Светлана Сергеевна всё это время внимательно с интересом слушала – когда улыбалась, а когда грустила.

– Вы что ж это, Катя, всё в книге вычитали?

– Ну да. Понравилось вам, барыня?

– Понравилось. Давайте сюда книгу.

Катерина уверенно закрыла книгу и посмотрела на Светлану Сергеевну. На книге большими буквами было написано «ГЕРОДОТ».

– Знаете, Катя, я собираюсь с началом осени начать преподавание различных наук для Анастасии и обучение грамоте. Думаю, что моих знаний для этого будет достаточно на какое‑то время. Если желаете, вы можете присоединиться к моей дочери.

– Ну так а мне‑то это уже зачем? Неужели я учёная стану лучше служить, чем прежде?

– Ну тогда дочку свою приводите, или ей грамота тоже не нужна?

– А вот на этом огромное спасибо вам, Светлана Сергеевна, уже коли Лушка моя станет хоть капельку в грамоте походить на дочку вашу, то до самой смерти должница я ваша буду.

Катерина от чувств, забыв о рамках дозволенного, обняла Бобровскую, а слёзы радости скрыть все же не смогла. Светлана заметила, хотя и не подала виду.