Читать книгу Лукерья. Роман, которого нет - Группа авторов - Страница 2

Катерина

Везение. Такое приятное стечение обстоятельств, зачастую неожиданное или внезапное, переживал каждый из нас. Каждому приходилось хоть раз в жизни слышать в свой адрес это слово, сопровождаемое интонацией лёгкой зависти, – «повезло!».

Повезло Эдмону Дантесу в том, что аббат Фариа слегка ошибся в расчётах.

Повезло Петру Гринёву, что у Пугачёва память на лица хорошая.

Повезло и Лукерье в том, что она, Лукерья, родилась недоношенной и пришла в этот мир на два месяца раньше положенного срока. Ведь кто знает, как бы сложилась жизнь Лушеньки, если бы всё шло согласно штатному расписанию.

Отец Луши не стал дожидаться появления на свет своей дочери, а сразу, как только у жены начались роды, отправился в трактир праздновать, посчитав что здесь, в своём доме, в данную минуту он будет совершенно лишним – среди повитух и прочего бабья.

– Ступай себе с Богом, касатик! Всё, что от тебя требовалось, ты уже сделал, а дальше уж мы как‑нибудь сами, – сказала соседская старуха Агафья и, перекрестив в спину через порог, закрыла дверь в избу.

Назад он уже не вернулся – ни поздно заполночь, ни на следующее утро. А на третий день пришёл в дом городовой из города и сообщил, что батьку ихнего, Семёна Даниловича Ложкина, убили по пьяному делу – зарезали в тот же день прямо в трактире – и что тело вот-вот должны привезти прямо к дому.

А в утешение добавил, что, мол, виновный задержан и непременно понесёт заслуженное наказание по всей строгости.

Уж и не знаю, что там промеж них было, а только Катерина, жена, а теперь уже, получается, что и вдова, с горя слёз лить да белугой выть не стала, а молча выслушав известие, постояла ещё маленько да и пошла в дом готовиться к похоронам.

Городовой, несколько удивлённый такой реакцией, молча проводил её взглядом и, вздохнув, отправился в обратную дорогу.

Да и какое его, собственно, дело: чужая душа, как известно, потёмки – в неё ведь со свечкой‑то не залезешь.

Схоронили Семёна в тот же день на местном кладбище, недалеко за деревней. А после сорокового дня Катерина кое‑как обухом топора забила вход в избу, закрыла ставни и, собрав только самое необходимое, взяла Лушу на руки и ушла из деревни в город в поисках лучшей доли.

В городе она перво-наперво зашла на Большую Разночинную к двоюродной тётке своего покойного мужа, зная, что та живёт совершенно одна, и рассказала ей о гибели её племянника, а заодно и попросилась на постой на первое время:

– Одна бы я ещё ничего, сдюжила, а вот с дочкой, боюсь, непросто мне будет устроиться.

Тётка, давно уже немолодая, но всё ещё крепкая женщина, оказалась на редкость сговорчива, хотя плату за проживание, хоть и небольшую, а всё же назначила:

– Деньги‑то у тебя есть?

– Да, есть на первое время. Может, Бог даст, так и к делу какому приладиться удастся, а? Я и на кухню и на стирку согласная.

– Ты, Катька, вот что: завтра походишь да поспрашиваешь что да как, а сегодня с дороги ты, намаялась, да и не следует тебе в город – эдак вот! – тётка неодобрительно кивнула на многократно заштопанную кофточку поверх тёмного платья из суровой ткани, надетую на Екатерине, – нету у тебя чего повеселее‑то? Чай, в столицу пришла, а не на скотный двор – тут людей по одёжке привечают.

– Ой, нету… Так, может, я завтра на базаре куплю?

Далёко у вас базар‑то?

– Ты вот что, девка: коли копейку в руках удержать не умеешь, то зря ты сюда пришла – и сама пропадёшь, и дитё погубишь. Пойдём-ка лучше в моём приданом поищем: где надо ушьём, а где – расставим, глядишь, что‑нибудь и подберём. Я-то уже своё отфасонила, а тебе, может, и сгодится.

Луша всё это время смирно лежала на тёткиной кровати, закутанная в лёгкое одеяльце, и, кажется, изо всех сил старалась не мешать матери своими криками да капризами.

Весь оставшийся день женщины подшивали да подгоняли более-менее подходящую для города одёжу до тех пор, пока свет с улицы работать позволял.

А между делом, чтоб не так скучно было, тётка расспросила Катерину про жизнь в деревне, да не то чтобы из любопытства, а так, промежду прочим.

Да вот только племянника своего, Семёна, почему‑то даже и не вспоминала. А может, не захотела вспоминать, и Катя тоже решила, что не нужно этого вопроса до поры трогать.

– Дочку‑то окрестила ли?

– Нет пока – не успела ещё.

– Нехорошо. Окрестить бы надо. Завтра на меня её оставишь? С собой‑то брать несподручно будет.

– Ага.

На следующее утро, оставив дочку с двоюродной тёткой, из парадной дома номер девятнадцать, который и по сей день стоит в самом конце улицы Большая Разночинная, вышла молодая женщина, одетая в светло-голубое платье в мелкий белый цветочек размером с вишнёвые лепестки. Длинные рукава и глухой ворот на платье были застёгнуты на белые пуговицы.

Тётка, конечно, предлагала другие, в тон самому платью, но Катя настояла на этих, белых:

– Ну и пущай, что видно! Чай, ведь пуговка – она тоже каких-никаких, а денег стоит?

Заправив выбившийся локон под косынку и разгладив руками передник из суровой плотной ткани поверх платья, Катерина направилась в сторону Большого проспекта в поисках работного места.

С утра, конечно, было несколько свежо, но совсем не зябко.

Дождь, по-видимому, прошедший в ночь, давно закончился, прибив пыль на улицах, и дворники без опаски обметали тротуары, собирая грязь в небольшие кучи по краю булыжной мостовой. В этот год бабье лето выдалось на зависть солнечным и тёплым – грех жаловаться.

Булыжная мостовая Большого проспекта, как панцирь гигантской черепахи, аккуратно разрезанный нитями трамвайных линий, расстилалась от края до края и уходила так далеко, что и взглядом‑то не достанешь.

Трамваи, пока что ещё на конной тяге, неспешно, со скрипом передвигались по мостовой, при этом демонстрируя свою необходимость, а фонарные столбы, как корабельные мачты, стоящие по центру проспекта, больше напоминали городовых на своём посту, следящих за соблюдением порядка на улице.

Дойдя до Большого проспекта, Катерина остановилась, чтобы осмотреться. Куда идти, она, конечно же, не знала. Но её это особенно не пугало – чай, мир не без добрых людей, а за спрос, как известно, денег не берут.

Завидев неподалёку дворника, который обметал тротуар, Катя направилась в его сторону:

– Дядечка, дядечка!

Узкоглазый старик в тюбетейке, немного расстроенный тем, что его оторвали от дела, не дожидаясь вопроса, указал рукой в обратном направлении:

– Туда ходи. Туда, туда… Туда ходи!

– Ой, да ладно! Уж коли б знала, то и унижаться бы не стала тут перед вами!

Раздосадованная Катерина развернулась и молча пошла, куда ей указал пожилой дворник.

Навстречу шёл человек в солдатской шинели без погон и на костылях. Нога у солдата была всего одна. Огрубевшая кожа на его лице потемнела то ли от холодных ветров, а то ли от копоти войны, и только пышные усы по-прежнему молодецки были подкручены кверху.

– Дядечка, а вы не подскажете, где здесь на работу устраивают?

Служивый остановился и посмотрел на Катю живыми карими глазами:

– Не знаю, красавица!

– Аааа, тогда ладно…

– Слышь, красавица, а у тебя случайно табаку нет? Ну или махорки?

– Нету, дядечка, некурящая я.

– Нету, значит, – вполголоса, еле слышно проговорил солдат и, опираясь на костыли, зашагал дальше. А Катерина, перейдя проспект, медленно пошла по своей надобности.