Читать книгу Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге - - Страница 13

Проводы, наверное, были как у всех: родня, друзья, соседи. Девчонки по мне не плакали, не было у меня таких. А вот мастер участка, Штре- калкин Иван Яковлевич был, и пришёл провожать. Он был добр и уважителен с родителями, они и до моих проводов его уже знали. Наверное, это хорошо, потому что мои родители ему верили больше, чем мне, он же был старше меня на четырнадцать лет. Видный, представительный, авторитетный, с высшим образованием, я думаю, он был самым почётным гостем. И ещё, я не думал, что мы с ним так крепко связаны, что продолжим после моей службы очень серьёзное путешествие, на край света-Колыму.

Ну и, как говорится, отгуляли в поле кони, откусали комары, вечер закончился, все разошлись. А утром, попрощавшись с родными, с небольшим рюкзачком, я пошёл к военкомату. Там нас построили, провели перекличку, определили по группам, опять построили, отдали команду: «Направо, к автобусам шагом марш!» Привезли нас в Новосибирск, на «холодильник», так называли областной пункт сбора призывников. Раз пять нас строили, проверяли по спискам, сортировали, определяли, организовывали команды. Куда нас повезут никто не знал, но кое о чём, мы стали догадываться, так сказать, мыслить логически. Проще говоря, определять по выправке офицеров, которые нас принимали. И что-то нам подсказывало, что служба нас ждёт серьёзная. Но ни офицеры, ни сержанты не говорили, куда нас повезут. Особенно нам понравился один майор, такой весь гладкий, наглаженный, стройный, опрятный, высокий, голос как у маршала. Даже его движения отличались чёткостью от всех остальных офицеров. И, как потом выяснилось, это наш комбат Невляни- нов. Ни к чему не придраться, ни к внешнему виду, ни к воинской речи. Потом нас снова посадили в автобусы и повезли в аэропорт Толмачёво. Там нас подвезли прямо к самолёту, а у самолёта нас снова построили, всего сто сорок человек. Дали команду, положить перед собой всё, даже из карманов прямо на асфальт.

Нами командовали три сержанта, у одного была корзина на колёси- ках, и всё, что не положено, полетело в неё, набралась полная корзина. В конце этой процедуры мы узнали, что летим в Москву. Потом нас построили в колонну по три и повели на посадку. В полёте мы были четыре часа и большинство из нас летели первый раз. Приземлились мы в аэропорту Домодедово, там нас уже ждала целая колонна зелёных, армейских ЗИЛОВ с брезентовой крышей, а не гражданские автобусы. Опять же по команде, мы погрузились в эти машины и повезли нас в часть, в Чернышевские казармы, что находятся в Москворецком районе. Позже мы узнали, что это была бригада по охране и обороне штабов «Министерства обороны Советского Союза». Вокруг зданий бригады стояли многоэтажные дома. С территории части было хорошо видно людей, наблюдающих за действиями на плацу. Я был определён в восьмую роту второго батальона, которой командовал капитан Александрин. Невысокий, но очень проворный и матёрый офицер, с неудержимой энергией. На его груди отчётливо был виден значок, «СУ», что означало, воспитанник Суворовского военного училища. Командиром моего отделения был сержант Фаттахов, высокий, спортивного вида татарин, (в армии, этот человек заменяет маму и папу). По всем, какие только могут возникнуть вопросы, обращаться к нему.

По прибытию в расположение роты, нас опять построили, и повели в столовую, где мы в первый раз увидели армейскую «сервировку». Столы были рассчитаны на десять человек, то есть, каждое отделение садилось за отдельный стол. Садились и вставали тоже по команде. В первые дни мы не укладывались в отведённое для принятия пищи время, хотя сержанты и поторапливали нас. Мы старались съесть первое и второе, а если оставался хлеб, раскладывали его по карманам. Команда: встать, выходи строиться, звучала быстро и строго. Роту водил старшина роты, прапорщик или командир одного из взводов. Если нет старшины и офицера, их обязанности выполнял заместитель командира первого взвода, сержант или старший сержант.

После одного года службы, уже и я водил роту, оказывается, это так просто. Все понимают с первого раза и дважды не повторяешь. Вот тут и вырабатывался командирский голос, да и приятно, когда тебя с полуслова слушается полторы сотни бойцов. Понимаешь весомость своего положения, а вместе с этим и ответственность за свои действия. После завтрака начинались занятия, каждый со своей табуреткой садились в колонну по три, ровными рядами. Занятия по изучению устава гарнизонной и караульной службы, документов, удостоверяющих личность, и многое другое вели командиры взводов. Учили нас как всё делать правильно, а не как тебе хочется, или как ты думаешь. В армии устав, и этим всё сказано, если сделал что-то не так, значит, не знаешь устава.

Никогда не забуду, как нас учили быстро ставать в строй после сна. Звучит команда: «Рота подъём», построение через сорок пять секунд. Вы не представляете, что творится в это время. Это можно сравнить с муравейником, только тут происходит всё быстрее и не в полной тишине. Кто-то ударился о кровать головой, кто-то ногой, кто-то столкнулся лбами, а кто-то вообще, не свою одежду схватил, и наслушаться можно всяких слов и сочетаний. Ну и, конечно же, сержантский состав был всегда быстрее. А командир, на секундомер смотрит и подгоняет. Капитан Александрин, вообще спичку зажигал, и пока она горит, надо одеться и встать в строй. Так вот и тренируемся, пока не будет хороший результат, а это может продолжаться и два, и три часа. Даже из-за одного опаздывающего солдата могут гонять весь взвод и даже роту. Вот тут и начинается коллективное воспитание, чего и добивался командир. Все, кто успевает, начинают ругать того, кто не успевает, вплоть до матов. И предупреждают, что нарываешься на «велосипед». Это когда ты спишь, а у тебя между пальцами ног бумажки загораются и будят тебя. Поверьте, это очень действенная мера, стоит один раз посмотреть на происходящее, и отстающих как ни бывало: у них просыпается чувство стремления и быстрота. После таких тренировок было всё было сдвинуто, даже тяжёлые, двухъярусные кровати и те иногда сдвигались. Особое внимание уделялось заправке кровати: на одеяле и подушке ни одной морщинки не должно быть.

Строевая подготовка, эта тема особенная. Ещё в Новосибирске, сержанты сказали нам, ходить ребята мы вас научим так, что всю жизнь будете помнить. Выводили нас на плац поротно, повзводно и по отделениям, муштровали нас беспощадно. Скажу вам, это такое изнурительное занятие, бег на три километра кажется лёгкой прогулкой. Всё, что находится ниже пояса, болит. Как поставят в стойку, с поднятой ногой и с отмашкой, одна рука впереди перед грудью, а другая сзади, так и стоишь, пока не поступит другая команда. Наши яловые сапоги, казались тяжёлыми гирями, семь потов с нас лилось, а командир покрикивает: «Выше ногу, чётче отмашку!» Но регулярные тренировки берут своё: ноги и руки крепнут, движения становятся чётче, складывается фигура и походка. Не зря в армии говорят: не умеешь-научим, не хочешь-заставим! Я думаю, что через это должен пройти каждый мальчишка. После строевой подготовки и небольшого отдыха, начинались занятия: изучали оружие и уставы, другими словами, правила несения службы. А позже, добавились очень серьёзные документы. Нас готовили к охране и обороне штабов Министерства Обороны СССР! По окончании занятий, был ужин и прогулка по территории части, после прогулки с песнями, личное время. До отхода ко сну надо было приготовиться к завтрашнему дню: кто-то писал письма, кто-то качал мышцы на брусьях, перекладине, а кто-то занимался с гантелями. Я много уделял времени физической подготовке, а писать часто не любил. Команда «отбой» была ровно в двадцать два часа.

К концу мая во взводах осталось меньше людей, убирали слабых, хитрых и неспособных. Тогда же нам сказали, что поедем в летний палаточный лагерь, недалеко от деревни Зюзино. Однажды утром поступила команда: сдать одно, получить другое. Нас переодели, переобули, выдали старенькую повседневную форму и кирзовые сапоги, которые уже носило не одно поколение таких, как мы. Выдали рюкзаки, бушлаты, пилотки, противогазы, малые сапёрные лопаты, фляжки, химзащиту, подсумки для магазинов автомата и сам автомат. Кроме этого, взяли свои вещи из тумбочки: мыло, зубную щетку, пасту, полотенце. Потом нас построили, проверили и вывели на плац, где уже стояли армейские ЗИЛЫ, те самые, что везли нас из аэропорта. Как говорили сержанты-это наши автобусы на все года, и других не будет.

Три часа нашу колонну вели ГАИ и ВАИ, (Воинская Автомобильная Инспекция) спереди и сзади колонны. Наконец, мы перед шлагбаумом летнего лагеря. Входя на его территорию, мы разглядывали своё новое место жительства. Выглядело оно так: ровные ряды брезентовых палаток и между ними большие берёзы. Везде чисто и аккуратно, дорожки посыпаны отсевом.

Определившись с палаткой, всё громоздкое снаряжение мы сдали в каптёрку, оставили только то, что должно быть в тумбочке и на прикроватном табурете, всё также, как в Москве. Электричества в палатках не было, всё при естественном свете, который пробивался в три небольших окошка.

Важная часть армейского быта-туалеты, которые вмещали сотню человек, были побелены известью, и в них было чисто. Со слов сержантов следует сказать, что для чистки туалетов работников хватало. Тут изгоняли лень, гонор и неряшливость с неторопливостью-хороший полигон армейской науки. Мне на этом полигоне не довелось ни разу поработать, потому, что наказывать меня, было не за что. В первые дни полевой жизни были «косильщики», которые думали, что от зарядки можно «откосить», находясь в туалете. Но они просчитались, потом и зарядку делали и туалеты чистили.

Распорядок в лагере был похож на городской, только тут мы бегали по полям и болотам, а не по чистому асфальту. Завтрак и занятия были такими же, как в Москве. Отличие было только в том, что теоретические занятия чередовались с кроссом, без всяких объявлений. А количество километров мы узнавали уже в пути. Три, пять, или даже десять, зависело от познания нами теории и поведения. Правило коллективного воспитания действовали везде одинаково. Из-за одного, гоняли весь взвод или роту. После таких пробежек, многие бойцы даже в туалете сидели с уставом в руках.

Уже через несколько дней после прибытия в лагерь, мы узнали, где находится стрельбище, и раз по десять стреляли из пистолета Макарова и автомата Калашникова. Стрелять нам понравилось, а вот про экзамен с противогазом без смеха не вспомнить, впрочем, как и без слёз. После многочисленных тренировок по одеванию противогаза, нам устроили «экзамен», проводили его в «газовой камере». Тут был смех, слёзы и сопли с кашлем, и даже слова матерные, со стороны это выглядело не очень смешно.

Заместитель командира взвода зажёг и бросил в палатку дымовую шашку. Как только из неё повалил густой дым, командир первого отделения дал команду: «Отделение за мной, в палатку, бегом марш!», а уже в палатке, прозвучала команда, «Газы». Это значило, что нам надо надеть противогаз и ждать команду «на выход». Но это перед палаткой кажется, что всё понял. Но там, в густом и едком дыму, то подсумок не открывается, то противогаз не одевается, или оделся криво. И тогда в палатке, начинается борьба за выживание. А у командиров, борьба за обучение. Те, кто хоть разок вдохнул газ, или открыл глаза, даже кричали, и начинали искать выход из палатки. У них были боли в глазах и горле, новый ти им не давали. Надо прочувствовать это, чтобы дошло через голову. Кажется, что всё, сейчас сдохнешь и начинаешь искать выход. Вот уже кто-то на коленках ищет пролаз под палаткой. Но палатка хорошо присыпана снаружи землёй, и остаётся только одно: дотерпеть и делать всё правильно! Польза от этого нехитрого сооружения была очень большая. Два других отделения смотрят на происходящее и делают выводы.

Честно скажу, больно смотреть на это, сразу берёт беспокойство, а как у меня получится, неужели так же. А сержанты ещё и ехидничают, что, «защитники Отечества», чем занимались на тренировках, или в то время у вас уши заложило? Теперь будем доводить это до совершенства. В это время, командир взвода говорит сержанту, добавь ещё одну шашечку в палатку, а то эти воины весь дым поглотали, второму отделению ничего не осталось.

У второго отделения получилось лучше, видать ребята прочувствовали опыт первых, и сделали вывод. Я был в третьем отделении, всё видел и настраивал себя на правильность действий. Беспокойство было, но и уверенность в себе, тоже была. По команде, следом за командиром отделения, мы вошли в палатку. Плотно закрыв глаза и не дыша, я надел противогаз, как учили. В этот момент, я контролировал свои действия и, убедившись, что всё сделал правильно, открыл глаза, а вот дышать какое-то время не решался. Через некоторое время я переборол страх и начал дышать. Сначала, как-то торопливо, потом дыхание выровнял, и всё встало на свои места. Слышу рядом похрюкивание, осмотрелся, всё отделение стоит спокойно, дышат все и смотрят друг на друга. Даже в противогазе было видно, что довольны, глаза весёлые. Тут я не вольно подумал, как же это просто. Хорошо, что есть глаза и уши, чтобы усвоить то, что говорят командиры. Просто надо верить их словам, ведь они нас учат. А свои личные взгляды и понятия, надо отодвинуть в сторону, а то и вообще забыть про них, они могут быть неправильными. Таким было наше первое знакомство с газовой палаткой.

На этом полевые занятия этого дня закончились, мы пришли в лагерь делать разбор проведённого мероприятия и продолжить занятия. Последующие дни были не менее напряжёнными, нас со всем снаряжением гоняли по полям, когда пять километров, а когда и десять.

Весило это снаряжение килограммов пятнадцать-семнадцать. Вроде бы и немного, но не для всех. Кому-то, это было просто непосильно, так как, бежать налегке это одно, а с таким грузом, совсем другое. К таким марш-броскам мы были совсем не готовы. Следует сказать, что наш командир роты бежал впереди. Он был без снаряжения, но почти вдвое старше нас.

На одном из десятиминутных привалов, сержанты нам сказали, что это ещё не самое трудное, как говорят, это ещё цветочки, ягодки впереди.

Оказывается, у нас на пути болото, на котором нет деревьев, и как говорит командир роты, местность прицельно простреливается противником, да ещё с применением химической атаки. Поэтому и звучит приказ от командира: «Рота, надеть противогазы, ползком, преодолеть болотистый участок!» Как только мы надели противогазы, поступил второй приказ: рассредоточиться, дистанция три метра». Эта команда говорила о том, что первому и второму взводам надо сместиться влево, а четвёртому и пятому, вправо, да так, чтобы между бойцами было три метра. Вот тут мы и познали, что значит в таком снаряжении преодолеть этот участок. Лучше бежать со всем снаряжением, десять раз пройти газовую камеру, прыгать с кровати, на раз, два три, чем по болоту в противогазе. Натянув на себя противогазы, мы легли в болото. Нам и так было тяжело с тяжёлой ношей за спиной, а тут ещё кочки около полуметра и обязательно вода, как без неё. Без воды было бы не полное ощущение реальности, и вот тут, ещё смешнее было смотреть на нас. Не ползли по болоту только офицеры, они контролировали происходящее. Представьте себе, сто двадцать пять бойцов и три метра между ними, это почти полкилометра!

Пока мы разворачивались, наши языки были на плечах, а ещё предстоит ползти. Командиры взводов дублировали команды ротного и подгоняли нас потому, что мы еле шевелились. Сержанты покрикивали, «отделение вперёд, за мной, бегом, вы что, как сонные мухи». Наконец, мы рассредоточились, и легли в болото. Звучит новый приказ ротного: «ползком двести метров, марш!». Вот тут мы поняли, что такое двести метров болота. В нашей голове не укладывается приказ, двести метров? Он не ошибся? Тем временем, вода уже затекала везде, и липкая грязь смазывала нас, как будто мы могли заржаветь. Автоматы мы держали в правой руке за ремень, ближе к цевью, так, чтобы вода и грязь не попали в ствол, это было обязательно.

В первые же минуты, всё что было на ремне сзади: лопатка, подсумок, котелок и фляжка с водой оказалось спереди, на пузе, и сильно мешало ползти, да ещё и вещмешок цеплялся за кочки. Вода и грязь попали на стёкла противогаза и сразу ухудшали обзор. Точнее, ни-фига не видно, только протрёшь рукой стёклышки, а они уже опять грязные и поэтому ползли, кто куда. Какая тут дистанция, уже кто-то ползёт рядом с другим бойцом. Кто-то вообще потерял ориентир и ползёт чуть ли не в обратном направлении. Тут их поправляют командиры, и бойцы разворачиваются в нужном направлении. Командиры торопят, быстрее, но где там. У каждого была какая-то своя проблема, то сапог спал и его надо надеть, то бушлат отстегнулся и его надо прикрепить. А кто-то автоматом в кочку упёрся, надо хотя бы грязь убрать. Были и такие, которые просто сели и отдыхали, делая вид, что чистят стёкла противогаза. Но сержанты, командиры отделений видят всё, и дают соответствующие команды. Но, какие бы команды они не давали, все уже ползли, почти ничего не слыша, слышалось только хрюканье противогаза. Автоматы уже были скользкими и выпадали из рук, да и сил уже почти не было. Сколько мы проползли, никто не понимал, как и не видели и конца этой грязи. Мы бы вообще не знали, кончится она сегодня или нет. Если бы не командиры взводов, которые не спешили нас радовать, мы бы и не знали, сколько осталось ползти, и мы ползли.

Тут послышался голос командира взвода и команда: «рядовой в первом отделении, надеть противогаз». Оказалось, что у него он сполз и упал в грязь, и он пытается его надеть, но у него это не получается. Вот и у меня пилотка с головы упала в грязь, я её рукой нащупал, одел на голову и почувствовал, как побежала жижа за воротник, но на это я не обратил внимания, надо ползти. А командир взвода подгоняет и кричит, чтобы позли быстрее. Он кричит, а мы думаем, чёрт возьми, да лучше бы я весь день сидел в этой газовой камере, чем барахтаться в этом болоте. Я не знаю за других, но мне показалось, что мы ползли часов пять. От собственных мыслей, нас отрывали лишь команды командиров.

Вот послышался какой-то крик, командир взвода, продублировавший команду ротного, обрадовал. Команда была такой: «рота встать, впереди искусственное сооружение, окопы, сто метров бегом марш, в последнем окопе занять оборону». Тут не знаешь, радоваться или плакать. У нас и встать-то, не получается, не то, что бежать. Но, команда отдана, и взводные торопят и командиры отделений. И вот, сто двадцать пять кусков грязи, поднимаются и стараются бежать. Но бегом, это назвать никак нельзя, потому, что бежать почти никто не может, только сержанты.

Весь личный состав, еле-еле ковыляет, пытаясь изображать бег. В сапогах чавкает, и из них выплёскивается вода, но одна мысль радует, мы уже не ползём, а бежим, хоть мокрые и грязные, но всё же лучше.

И уже там, в последнем окопе, попадав даже без команды, мелькала мысль, сколько же мы проползли. От сержантов мы узнали, что всего сто метров, и ползли мы эти сто метров полчаса, а нам показалось, полдня. С сержантами не поспоришь, они были с нами рядом и всегда впереди. Они нам отвечали не без гордости, что это болото мы может уже десять раз проползли. Хотя, если разобраться, то двое из четырёх сержантов нашего взвода, служат всего на полгода больше нас. Самым «старым» считался сержант Стремаусов из Челябинска, он отслужил уже год. Ещё лёжа в окопе, мы узнали, что обед сегодня будет выездной, а значит, полевая кухня привезёт его сюда. И через какое-то время мы услышали команду, «рота, повзводно, в колонну по три становись». Сил не было, но команда и разговор про обед, подгоняли. Кое-как построившись, мы услышали команду, «приготовиться к приему пищи».

Вот тут мы вспомнили про фляжки с водой и, что странно, мы ей вообще не пользовались, просто забыли. Сейчас вода из фляги пригодилась, чтобы скромно умыться и ополоснуть котелок. Он так сильно мешался в болоте, цепляясь за траву и землю, но в данный момент, он был нужен, как ничто другое. Пока мы готовились к обеду и не заметили, как прибыла кухня и уже готова была к раздаче пищи. Мне показалось, что не прошло и полчаса, как вся рота получила питание. После обеда, нам дали пятнадцать минут отдыха. Потом прозвучала команда «встать, в колонну по три становись», и повели нас в расположение лагеря. Как говорится, война войной, а обед получили по распорядку. Я думаю, это ещё для того, чтобы мы представляли, как происходит это всё в полевых условиях.

Шли мы обычным маршевым шагом, с песней: «не плачь девчонка, пройдут дожди, солдат вернётся, ты только жди». По приходу в расположение, нам до вечера дали время, чтобы привести все вещи в порядок. Хорошо, что погода была солнечная, и одежда наша высыхала быстро. Стирать пришлось всё, даже нижнее бельё, грязь и туда попала. Сами вымылись под умывальниками, хорошо, что их было много и воды сколько хочешь. Пока мы шли до лагеря, грязь на вещмешках и бушлатах подсохла, и половина её просто оттерлась, а некоторые места пришлось застирать. Всё было завешано нашей одеждой: бушлаты, вещмешки, подсумки, портянки, чехлы для лопаты, сумки для противогазов, плащи химзащиты, а времени на это не так уж и много дали, всего три часа. Потом была чистка оружия, это такое мероприятие, которое занимало много времени, и ещё и проверка каждого автомата и магазинов к нему. Автомат надо было разобрать по отдельным деталями чистить так, чтобы нигде не осталось грязи и воды. После чистки, каждый боец докладывает командиру отделения, что чистку оружия закончил. После проверки командиром отделения, проверяет командир взвода, на чистоту и на правильность сборки автомата. Белой тряпочкой, он лезет в самые труднодоступные места. Не дай бог, на тряпочке обнаружится грязь, то можешь получить и внеочередной наряд. А это, тряпки, мётлы, туалеты, а если окурок найдут после твоей уборки, то ещё добавят. Мало того, так ещё и командиру отделения достанется, а тот, на тебе сполна отыграется.

Почистив, смазав и дав оружие на хранение, приводили себя и форму в порядок. Остатки дня были заняты изучением документов. Я заметил за собой, что бежать, ползти, соскакивать с кровати и кидать гирю мне было легче, хуже доставалось запоминание документов и устава.

Сегодня, после команды «отбой», никому даже и шептаться не хотелось, все заснули крепким сном. И ночь эта пролетела моментально. Следующим утром была сдача спортивных нормативов. Если не выполнил их определённое количество раз, поставят перед строем, и будешь краснеть от стыда. Нормативы, конечно же, не все выполняли, трудно давалось на перекладине, подтягивание, подъём разгибом и выход силой. Это были самые трудные упражнения. Я на эти упражнения делал основной упор, раз они самые важные, значит, их надо чаще делать. И мой труд не проходил даром, все нормы я сдал без замечаний.

В общем, полтора месяца нас гоняли беспощадно, вкладывали в нас силу, выносливость, знания, умения и понятия. И вот, уже перед завершением летнего сезона, как любил выражаться командир роты, «курортного сезона», нам устроили «прощальный» марш-бросок, на десять километров. Своего рода экзамен на прочность. Командованию надо было понять, стали мы крепче и выносливее, или остались такими же «немощными», какими пришли. Нам и самим хотелось увидеть разницу, как было, и как стало.

Утро было обычным, только команда: «рота подъём, тревога!». День был солнечный, и мы подумали, что будет жарко. И на самом деле, было жарко. Десять километров с полной выкладкой мы давно не бегали и сейчас, это как экзамен, по которому можно определить уровень подготовки бойцов. Ясам легко перенёс этот марш-бросок, ещё и другим помогал. Одному автомат помогу пронести, а другого просто берёшь под руку и помогаешь ему бежать, отставать никому нельзя. «Хоть на руки берите и тащите» -говорил взводный. В боевой обстановке этот боец-ценная находка для противника, такое допускать нельзя. Роту конечно, из-за него не погонят, а взводу легко опять могут такой бросок устроить, как говорят, для закрепления материала. Вот с хворостиной бежит командир первого отделения и, как ожиревшего гуся, не сильно лупит по вещмешку отстающего бойца. Мало того, он ещё его автомат тащит. Удивительно, но во мне чувствовался прилив сил, и я мог бежать хоть сколько. Я даже подумал, что десятка, это не так уж и много и понимал, что в этом я сильнее большинства бойцов. Командир отделения, младший сержант Фаттахов, во время бега со мной на-ты обращался, конечно же, когда мы оставались вдвоём. А мы всё бежим и бежим, поднимая клубы пыли.

Послышались слова командира взвода «прибавить хода», остаётся один километр. Все мы отдавали последние силы и настраивали себя на последний километр. Но команда ротного: «Рота, шагом», поменяла наши планы. А следующая команда, обрадовала: «Подтянуться, отдых десять минут». После этих слов вся рота упала прямо на дороге, навалившись спиной на вещмешки. Ротный в это время поспешил назад, подогнать отстающих и узнать, кто слабее. Когда он проходил мимо нас, я заметил, что он нисколько не запыхался, шёл так легко, как будто и не бежал!

Десять минут пролетели как одна, нас снова построили, и ротный сказал, что рота с боевой задачей справилась. Кто бы знал, как нам было радостно, и мы все, без всякой команды прокричали -Ур-а-а-а! Правда, крик получился очень слабый, не отработанный. Нам дали команду «направо», и повели в расположение части.

Всё, это был наш последний марш-бросок в это лето, лето тысяча девятьсот семьдесят второго года. Сначала мы шли молча, и каждый думал о своём. Командир роты, как будто специально дал нам время, чтобы каждый обдумал ещё раз необходимость подобных мероприятий. Через некоторое время послышалась команда «запевай», и мы запели. Чувство выполненного долга переполняло нас, и песня лилась громче обычного. Голоса наши стали сильнее, и мы чувствовали себя матёрыми бойцами. Песню «Студенточка, заря восточная», мы уже знали хорошо и сейчас пели её в полный голос. Думаю, нас слышно было ив деревне Зюзино, которая находилась в километре от нашего лагеря.

По пути в лагерь мы уже знали, что завтра будет строевой смотр, он и определит разницу между тем, какими мы сюда прибыли и какими стали. Кроме этого, существует традиция: по приезду и убытию пройти строевым маршем по воинскому плацу. Этот марш, как дань уважения этому месту, через которое прошли все военнослужащие нашей части. Кроме этого, нам и самим было интересно узнать эту разницу. За эти два месяца мы заметно возмужали и стали выносливее.

Завтра, на строевом смотре мы должны показать всё, чему нас научили за это время, которое называется «курс молодого бойца». Два месяца упорного труда: изучения воинских дисциплин, уставов, бег, стрельбы, строевая и физическая подготовки, политическая и специальная, которая включает в себя бесчисленное количество документов. И всё это, за два месяца, мы внутри стали другими. Строевой смотр закончился, командиры и мы сами убедились, что время, отпущенное на нас, пошло на пользу. Следующее утро было волнительным, все знали, что уже сегодня мы будем в Москве. В этот раз в машины мы грузились дружнее, не то, что два месяца назад. Уже по пути в Москву, у нас с сержантами зашёл разговор про командира роты, и он нам сказал, что наш ротный, с восьми лет военный. В то время ему было лет тридцать восемь, это значит, что в армии он уже тридцать лет. На вопрос, как это может быть, сержант ответил, что ротный окончил Ротный был не большого роста, но на удивление шустрый. Он отличался от всех остальных офицеров, казалось, для него нет ни чего невозможного. Выправка прекрасная, строевая подготовка отличная, стрелял лучше всех офицеров. Для нас это был просто эталон. А выносливость, и отсутствие усталости, покоряли нас. Мне не забыть, как после официального обращения с нами, у него часто вылетало слово «сынки». И потом, при любом построении с его участием, мы смотрели на его грудь, и старались прочувствовать эти две буквы «СУ». Сколько в них значения! Эти две буквы рассказывают всем, кто встретил их глазами, о пожизненном ратном труде. О том, что этот человек, никогда не носил длинных волос, не «тусовался» на танцплощадках с девчонками, не пил пиво за углом школы. Это потому, что его первый класс был уже в военном училище. Его не драли ремнём и не таскали за уши, он не знал нашего босяцкого детства, у него было всё своё, военное. И то, что мы узнали в восемнадцать лет, он знал уже в восемь! Сейчас я могу себе представить жизнь курсантов, ведь это, сплошная команда, и ни чего больше. Встать, сесть, направо, налево, стой, подъём, отбой. Интересно, как он в семье обращается со своими детьми и женой?

В общем, глядя на таких военных как он, во мне зародилось уважение и гордость за то, что я воспитывался у таких офицеров. Мне никогда совесть не позволяла быть неряшливым, даже в его отсутствии, не говоря про то, если он стоял перед ротой. И, как я понимаю, они это видят и чувствуют, чего стоит тот, или иной воин, и на любые наши действия и слова, есть своя оценка и отношение.

Наступил день принятия присяги, дать клятву на верность Родине. К этому дню обновили весь плац, нанесли новые белые линии, и он сейчас выглядел очень строго и нарядно. Все присутствующие на плацу были в парадной форме, сам старшина роты лично осматривал каждого бойца и, если ему что-то не нравилось, форму меняли. Такой подбор формы меня натолкнул на мысль, как щепетильно к этому относится командование. Все понимали, что на тебя будут смотреть сотни людей, по тебе будут судить о твоих командирах, которые тебя одевали, и об армии в целом. После осмотра роты прапорщиком, контрольную проверку проводил сам ротный. Пять взводов, стояли как окостенелые, а командир роты делал два-три шага и останавливался, внимательно смотрел на каждого бойца.

Лично мне, в этот момент, хотелось быть похожим на него, потому что энергии в нём и чёткого понимания армейской жизни, было через край. А глаза его спрашивали, ну что сынок, готов служить Отечеству, как я? После осмотра он дал команду «смирно!», поднял правую руку к козырьку фуражки и громко произнёс: «Благодарю за службу!» Довольные тем, что к нам не придрался его пронизывающий взгляд, мы во весь голос ответили: «Служим Советскому Союзу»! К этому времени наши голоса стали уже далеко не такие, как всего два месяца назад.

После этого, ротный поблагодарил старшину роты за подготовку личного состава к дню присяги, и тот ответил: «Служу Советскому Союзу!»! Мне понравились эти слова, они порождали во мне желание делать всё хорошо, что мне поручено.

День присяги считается большим праздником в части, и только с завтрашнего дня мы станем полноценными воинами. На принятие присяги допускались и гражданские лица, в основном мамы. В этот день им разрешено почти всё: они посещают все помещения роты и батальона, смотрят где мы спим, где занимаемся, проверяют умывальники и каптёрки, туалеты и Ленинские комнаты и, конечно же, столовую. Сам зам. полит батальона сопровождает их, рассказывает про нашу службу и отвечает на вопросы. Это комиссия, «комитет матерей», так её и называли, и у них есть свои обязанности и права. Они помогали командованию в общении с родителями военнослужащих, успокаивали, объясняли, открывали глаза на происходящее. Наша часть была элитная, прямо в центре Москвы, и некоторые служащие были из правительственных семей, или выдающихся деятелей. Этот комитет матерей пользовался большим авторитетом у командования части. Эти матери, обычно, «служили» дольше своих сыновей. Чем больше их стаж работы в этом комитете, тем выше их авторитет и больше доверия.

Уже к десяти часам утра, мы стояли на плацу, выровнявшись по белой линии. Перед каждой ротой стоял стол, на столе лежала всего одна красная папка с гербом Советского Союза. В папке был написан текст военной присяги. Между собой мы шутили, что уже приняли присягу под диктовку сержантов, слова которой звучали так: «Я салага, бритый гусь, я торжественно клянусь, сахар масло не рубать, старикам всё отдавать!» Комбат и ещё несколько офицеров, стояли на небольшой трибуне, рядом, часовой у знамени войсковой части. Приняв доклад, комбат обратился к батальону. Сначала поздоровался, на что мы все дружно ответили тем же. Наше приветствие разлетелось по всей округе, его слышали все многоэтажки, окружающие часть. Потом он отдал приказ: «Командирам рот к принятию присяги приступить, по окончании, доложить!»

К столику, у которого стояли командир роты и зам полит, мы подходили строевым шагом. Старались идти так, как учили нас эти два месяца, и докладывали: «Рядовой Пичканов для принятия присяги прибыл!». Мне дали в левую руку папку, так как правая рука держала автомат. В папке были слова присяги и, повернувшись к строю лицом, я начинал громко произносить то, что было написано. Прочитав, я повернулся лицом к офицерам, положил папку и поставил подпись, против своей фамилии. Потом, правую руку поднял к козырьку фуражки и отдавая честь, докладывал: «Рядовой Пичканов присягу принял!». Потом звучала команда: «Встать в строй». Итак, каждого бойца. К обеду всё было закончено, все пять рот приняли присягу, и ротные доложили об этом комбату. Потом командир батальона обратился к нам, поздравил нас с этим важным событием, и дал команду: «К торжественному маршу!» После этой команды мы за две минуты перестроились в походную колонну, и услышали следующую команду: «Батальон смирно, поротно, шагом марш!». Заиграл военный оркестр, и мы пошли!

После марша мы сдали оружие и сразу на обед. Обед был праздничный, всё тоже, но было добавлено по большому яблоку каждому. На удивление, они были все одинаковые по размеру. После обеда, по расположению роты прошёл комитет матерей, и с некоторыми бойцами они побеседовали.

Через два дня, перед разводом караулов, нам выдали оружие, кому пистолеты «Макарова», а кому и автоматы «Калашникова». Прямо с развода на плацу, мы поехали в первый свой караул. Моим первым объектом для меня стал Генеральный штаб сухопутных войск СССР, очень красивое и величавое здание. Я сейчас смотрю все военные передачи, и моё место службы часто показывают по телевизору. Правда, называется он теперь, Национальный центр обороны! Я всегда буду помнить, что мне довелось осуществлять контрольно-пропускной режим главных ворот штаба!

За два года, в общей сложности, у меня получилось двести сорок караулов, это у меня, а у других ещё больше. Вот эти караулы и были моей главной военной задачей, для этого меня призвали и учили. С первых дней нас проверяли самым серьёзным способом: по поддельным пропускам и другим документам шли через пост подставные люди. Это были запланированные командованием проверки, в которых участвовали прапорщики и другие лица, которых мы не знали. Они шли через пост с какой-то ошибкой в пропуске, или удостоверении личности. Например, в пропуске вместо сплошной линии была пунктирная, или наоборот. Как сами пропуска, так и линии, могли быть другого цвета, или просто просроченный пропуск. Поверьте, это был самый эффективный способ проверки знаний каждого часового, заведомо ложный документ. И вот тут, как говорят, ты пан или пропал. Если ты обнаружил подозрительный документ, то моментально снимаешь трубку телефона и докладываешь о случившемся, и помощь быстро спешит к тебе. Вот и мне один раз пришлось задержать одного прапорщика, у него в удостоверении, почему-то, одна красная пунктирная линия заканчивалась коричневой. Такого быть не должно, чтобы, линия меняла цвет. Эта проверка прошла спустя месяц после несения караульной службы. Результат, мне присвоили звание «ефрейтор», что означает старший солдат и помощник командира отделения. Приказ зачитал сам командир роты и поздравил меня с этим событием, я ответил: «Служу Советскому Союзу!». И это событие, конечно же, подействовало на личный состав роты, все ещё раз прочувствовали ответственность за службу. Конечно, я не диверсанта задержал, а обычного прапорщика-сверхсрочника, каких много на всех объектах, но у него свои обязанности, за которые ему платят зарплату. У него куча поддельных документов, с которыми он ходил и проверял наши знания и способности.

Мне повезло, я смог разглядеть специально подделанный документ, а могло быть по-другому. Взыскание, в виде разноса перед строем роты, несколько нарядов, на самые плохие места, или арест на несколько суток, то есть, «губа». Могло быть и разжалование, если ты не рядовой, а самое главное-позор, зато, что ты не выполнил свою задачу.

Так служба шла до декабря тысяча девятьсот семьдесят второго года. Я старался изо всех сил, уставы всегда были под рукой. Развивался и физически, и морально, по вечерам не писал длинных писем на гражданку, а уделял всё время спец. подготовке. И вот, в декабре семьдесят второго года, мне дают десять суток отпуска, с выездом в место проживания. К десяти суткам отпуска, ещё пять на дорогу, и того, пятнадцать суток! Вот это да! Я перед строем опять произнёс эти трогающие слова: «Служу Советскому Союзу!» Конечно же, я был доволен, написал родителям, и они тоже обрадовались, что я скоро приеду и стали ждать меня домой. В аэропорту Домодедово, по воинскому требованию мне дали билет на самолёт Москва-Новосибирск, и я прилетел в Толмачево, откуда полгода назад, улетал на службу. На такси приехал домой в Бердск, все меня ждали и были рады моему приезду. До сих пор помню, слёзы радости на маминых глазах. Все четырнадцать суток, что я был дома, ко мне приходили родственники, друзья и соседи, так что скучно мне не было.

Мой отпуск заканчивался за несколько дней до Нового года и, конечно же, все хотели, чтобы я остался на новый год дома. Я тоже хотел, но не мог, так как для этого нужна была веская причина. Все старались подсказать мне, как можно «заболеть». С десяток разных вариантов я отверг, а к последнему прислушался. Предложение мне было такое: напихай в нос сухого конторского клея, а когда зайдёшь в военкомат, у тебя будет клей таять, и это будет выглядеть, как простуда. Конечно, я слабо верил в такую «болезнь», но к своему стыду, попробовать решил. В военкомате было всё просто, мне сказали, приедете в свою часть и обратитесь к врачу. Всё коротко и ясно. И я понял, что ни хитрости, ни наглости у меня не хватит, обмануть давно налаженный порядок. Не помню число, когда я улетал, но время вылета было 20.20, то есть, вечером последнего дня моего отпуска. Хорошо, что самолёт. Летел он четыре часа, но разница во времени тоже была четыре часа, и получилось, что я прибыл в Москву в то же время, в какое вылетел из Новосибирска. В аэропорту Домодедово я получил свой багаж и за два часа до окончания отпуска был в своей части. Войдя в расположение роты, я доложил дежурному о прибытии, тот отметил время прибытия, и принял у меня все проездные документы, касающиеся моего отпуска. И вот в этот момент я подумал, как хорошо, что всё так сложилось. Что военкомат Бердска подтолкнул меня к правильному решению, я не «откосил», а значит, всё строго по уставу, точно в срок. Я был благодарен тому майору в Бердске, которого я пытался обмануть, а он за свою службу и ни таких видел, нашего брата понимал, как никто другой, спасибо ему за это.

Рота уже спала, она завтра заступала в караул. Я разделся и лёг спать, а утром сослуживцы и командиры расспрашивали, как я провёл отпуск. В этот день я в караул не ходил, так как состав караула назначается за сутки до заступления в наряд, а я был тогда ещё в дороге. Но в следующий караул я уже пошёл, и он выпал нам, как раз на Новый год. И так до апреля 1973 года, в это время мне присвоили звание младшего сержанта. Поздравляли меня перед строем, и я опять произнёс трогающие душу слова: «Служу Советскому Союзу!». А потом, поздравления сослуживцев.

После этого события, командование отправило меня на курсы командиров отделений, туда же, в летний лагерь, у деревни Зюзино. Пятнадцать младших сержантов, таких же, как и я, посадили в машину и привезли в сержантскую школу. Здесь мы снова повторили курс молодого бойца, пробежали снова все поля и болота, как и в прошлом году. Нам выдали новенькие планшеты, командирские сумки на ремне, как у офицеров и научили ими пользоваться. Курс обучения был рассчитан на месяц, ажили мы в тех же палатках, только сейчас нам понадобилось всего две, которые стояли поближе к столовой.

На улице стоял апрель, было ещё холодно и сыро не только ночью, но и днём, а отопления в палатках не было. Вот по этой причине, нам выдали по два матраса и три одеяла, но всё равно после команды «отбой», в кровать лезть не хотелось, так как очень долго не могли согреться. Но когда постель нагреешь своим телом, то спать нормально, а вот утром, как на морском дне. С утра все старались шустрить, чтобы согреться, да и гоняли нас так, что согревались мы очень быстро. Большое внимание уделяли физической подготовке, командир должен быть примером, говорили нам. Я занимался гирей, подтягиванием на перекладине, на брусьях качали пресс и, конечно же, отжимание. Гирю в шестнадцать килограмм, на вытянутых руках поочередно, я выкидывал 126 раз, больше меня, выкидывал только ефрейтор Саламатин 144 раза. Поэтому и ротный пулемёт за ним закрепили.

На курсах младших командиров мы отрабатывали и голос, он должен быть громкий и разборчивый. На этих курсах мы вспомнили все поля и болота, по которым бегали почти год назад. Но теперь это у нас получалось хорошо. Повторили газовую палатку, марш-броски, ползание по болоту, и сами были довольны результатом, и командиры. Но и, требования к нам были уже не такими, как к новобранцам, а куда серьёзнее, но мы справились. А вспоминая газовую палатку, так вообще, смеялись, оказывается, как всё просто!

Отъезд в Москву был назначен на завтра, а сегодня вечером нас построили сообщить об этом. Командир «учебки», майор, поздравил нас с окончанием курсов и присвоении нам очередного воинского звания, младших сержантов. В этот же день, мы пришили по две оранжевые полоски на свои погоны. К первому мая нас привезли в часть, в Москву. После выгрузки из машины мне дали команду направиться в девятую роту, где командиром роты был капитан Кузнецов. Я ответил: «Есть направиться в девятую роту», и пошёл в расположение.

Девятая рота располагалась так же как восьмая, только ниже этажом, и я быстро нашёл канцелярию. Войдя в канцелярию роты, я чётко доложил сидящему за столом капитану, кто я и зачем пришёл. Я заметил, когда я начал свой доклад, капитан встал и, стоя выслушал меня. Я очень удивился этому, ведь ему не обязательно вставать, он мог и сидя всё выслушать, это не противоречило бы уставу, но он встал! И я проникся к нему таким уважением, какого хватило до самого «дембеля». Кроме этого, я увидел на его груди, точно такой же значок «СУ», как у командира восьмой роты. Это значило, что этот ротный, то же окончил Суворовское училище и тоже военный с восьми лет! Капитан перехватил мой взгляд на его грудь, ведь я в упор смотрел на его награды, правда, не всё успел распознать. После этого он улыбнулся и представился сам, я не верил себе, что такое вообще может быть. Он назвал своё имя и отчество, я был поражён, он со мной говорил, как со старослужащим. После короткого знакомства он предложил мне сесть и указал на стул напротив его стола.

Я сел на краешек стула и ждал, пока он молча смотрел в какой-то журнал. Потом он обратился ко мне, и задал несколько вопросов, касающихся моей семьи и откуда я родом. Я хотел встать и ответить, но он жестом показал, чтобы я отвечал сидя. Я ответил на все его вопросы, после чего, он меня направил в третий взвод, принять первое отделение. Я вскочил, ответил: «Есть принять первое отделение третьего взвода», правой рукой отдав ему честь. Он опять улыбнулся и добавил, доложите о прибытии старшине роты.

Выйдя из канцелярии, я отметил про себя, что капитан Кузнецов и капитан Александрин, где я прослужил почти год, оба были воспитанниками Суворовского училища. Они и по годам были схожи, а может, они и там вместе были? Но не это было для меня главным, хотя, это подтверждало профессионализм и очень большой офицерский стаж этих командиров. За такой приём и внимание ко мне, со стороны этого капитана, по пути к старшине роты, я уже дал слово, что буду стараться изо всех сил и никогда не подведу тех, кто так верит в меня. Меня сильно взволновало то, что ротный, по-отечески со мной говорит, хотя я ещё никак себя не проявил. Но я уверен, что про мои успехи в боевой и специальной подготовке, капитану Кузнецову были известны, и он про меня знает всё. Про себя я отметил, ротный принял хорошо, как примет старшина? Захожу без стука, это армия, и тут другие порядки. На стуле у небольшого столика сидит прапорщик, весь седой, но прическа красивая. Его волосы зачесаны назад, стрижка строгая, как, впрочем, и взгляд, которым он на меня посмотрел. Я вытянулся в струну, и так же чётко доложил кто я, откуда прибыл, куда назначен. Я и тут не верил своим глазам, пока я докладывал он встал, так же, как это сделал командир роты. Ну ладно ротный, подумал я, ему было лет тридцать восемь, но старшине-то, лет пятьдесят, по крайней мере, мне так показалось. На его груди я увидел орден «Отечественная война», и медаль «За взятие Берлина», которые выделялись из всех других наград. Одним этим он вызвал у меня глубокое уважение. Прапорщик в свою очередь, представился мне, и я вторично для себя отметил, ну как не уважать таких военных, а этот прапорщик, вообще в войне участвовал! Мало того, он ещё служит в армии! А наград-то у него сколько, я не смог с первого раза сосчитать. Про себя отметил, что у этого прапорщика военная история круче, чем у командиров рот. Я очень доволен и горжусь, что мне довелось послужить с такими, в прямом смысле слова, «военными» людьми, для которых честь-самое главное!

Мне кажется, в такие моменты даже и слов не надо, сам факт происходящего обязывает брать пример с таких людей. Я вторично, после ротного, дал слово и этому прапорщику, конечно же про себя, что ни при каких обстоятельствах, не подведу его. Вот таким уважением, я проникся уже дважды за последние минуты. Пока я писал об этом, вспомнил, прапорщика звали Виктор Иванович.

Выслушав мой доклад, старшина роты отдал распоряжение находящемуся тут же, каптёрщику, показать место для моей формы. После этого он сам повёл меня в расположение взвода и показал моё место, то есть кровать, табурет и тумбочку, а сам развернулся и пошёл обратно. А я стоял и думал, вот надо было ему самому идти, послал бы дежурного по роте, или того же каптёрщика. Но нет, он сам пошёл, не взирая ни на возраст, ни на свой авторитет.

Весь личный состав роты был в карауле и прибыл часам к семи вечера. Следует сказать, эта рота была осеннего призыва, то есть, призывалась на полгода позже меня. По прибытию роты из караула, я представился командиру третьего взвода, им был старший лейтенант Трофимов. Познакомился я и с отделением, с каждым бойцом, их было семь. Потом познакомился с зам. командира взвода и с командирами других отделений.

На следующий день меня уже поставили в караул и почему-то не разводящим, как это всегда было, а помощником начальника караула. И началась опять моя караулка, и опять, охрана Генерального штаба сухопутных войск. Опять тот же караул, те же посты, только я в качестве помощника начальника караула, где начальник-офицер. Этот караул был большой, и входило в него человек двадцать, почти взвод. Получилось, что я перепрыгнул через должность разводящего. Почему так получилось, я не знаю, командованию виднее. В обязанности помощника начальника караула входило: поддерживать общий порядок в караульном помещении и прилегающей к нему территории, а так же на постах, следить за поведением караульных, принять привезённую пищу, сдать пустые термоса, проследить за чистотой посуды и внешним видом личного состава. В общем, вся хозяйственная часть до нуля часов. С нуля и до шести утра-время моего отдыха. После отдыха я выполнял обязанности начальника караула.

Прошло два месяца несения караульной службы. Наши ребята стали расслабляться, пошли замечания от проверяющих лиц, одно за другим. И командование принимает решение, отправить нашу роту в летний лагерь. Это означало, что будут нас перевоспитывать. То есть, будут добиваться от нас хорошей караулки, через ноги. Головой не хотите работать, работайте ногами. Другим словом, нас будут гонять, как собак по полям. Так, не скрывая, говорили нам сами командиры.

И вот, опять те же ЗИЛЫ, тот же лагерь, та же деревня Зюзино. По приезду в лагерь, нам выдали всё, что только можно было. Это надо было для того, чтобы нагрузить нас посильнее, только, песку в вещмешки не насыпали. И с утра следующего дня нас погнали, через ноги, лечить голову.

Что-то мне подсказывало, что самое сложное в этой службе, я уже прошёл. Мне не надо было уже стоять на посту и всматриваться в документы. Всё это делали мои подчинённые. Меня на должности помощника начальника караула никто не стремился проверить. Сейчас главным для меня было, чтобы не допустить к себе замечаний по службе и выполнять все нормативы. Немного позже, мне будет вообще легко, когда я буду замещать прапорщика, Лащёва Виктора Ивановича, а пока, я об этом и не догадывался. Мне и сейчас было совсем не трудно, даже интересно, чувствовать состояние каждого бойца. Я хорошо помню, как меня учили, наблюдай, разговаривай, лезь в душу, подводи солдатика к откровенному разговору, но не допусти беды. В армии часто такое случается, чем-то поможешь солдатику, а потом становишься ему лучшим другом. Вот по этой причине и был за нами строгий контроль, частые построения и проверка личного состава, это самый простой и действенный способ. А полевые бега всегда шли на пользу, и после месячного пребывания в летнем лагере «караулка» шла без замечаний, не говоря про нарушения.

К осени,1973 года, мне присвоили звание сержанта и, конечно же, я был этому рад. В связи с этим, приказом командира роты, меня назначили заместителем командира этого же взвода. А вот задачу мне поставили другую, я стал ходить начальником караула, в малый сержантский караул. Этот караул предназначен охранять и осуществлять пропускной режим в Главном управлении кадров министерства обороны СССР. Это был отдельный объект, в который входило три поста по три человека и разводящий (младший сержант) и я.

Так прошла вся осень, и наступила зима, а зима в Москве, может быть разной. Например, когда нас везли в караул в ночь на новый, тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год, то шёл сильный дождь. Один раз ночью, рядом с караульным помещением произошло преступление. Какой-то гад отобрал у женщины сумочку. Она закричала, и её крик услышал наш часовой.

Его от преступника и женщины отделял высокий металлический забор, а тротуар был сразу за забором. Дорогу освещали фонари, а часовой Гуртовой находился в неосвещенной зоне и вёл себя тихо. Ни преступник, ни женщина, его не видели. Они шли навстречу друг другу и, когда поравнялись, этот гад схватил сумочку женщины и вырвал из её рук. Она закричала, но преступник знал, что они тут сейчас одни и никто ей не поможет. Он отошёл от неё метров на пять и начал копаться в её сумочке. Понятно, отвлёкся от всего, а женщина кричала: «Помогите, грабят!» Вот тут, мой часовой, вынимает из кобуры пистолет, быстро подбегает к забору, и направив пистолет на грабителя, и кричит во весь голос: «Стой с… ка, застрелю!». От такого неожиданного приказа из темноты, грабитель оцепенел. Хоть и за металлическим забором, но всего в трёх-четырёх метрах на него направлен пистолет. Тут у него разжимаются руки, он как по команде подбрасывает их вверх, сумочка падает на тротуар, а грабитель перепрыгивает через всю проезжую часть, которая была никак не меньше четырёх метров, и скрывается в кустах. Женщина поблагодарила часового и быстро ушла в противоположную сторону.

Но на этом дело не закончилось, через некоторое время мне и Гуртовому объявляют благодарность. Оказалось, что та женщина на следующий день пришла на объект и встретилась с комендантом. Она рассказала ему о произошедшем и попросила передать свою благодарность, что было и сделано. Командир роты ни одной буквы не убрал из выражения Гуртового, слово в слово передал всем пяти взводам его приказ грабителю. Про этот случай узнали и в других ротах, все ему улыбались и хлопали по плечу.

За отличные показатели в службе, перед новым, тысяча девятьсот семьдесят четвёртым годом, мне присваивают звание старшего сержанта! А Гуртовому, присвоили звание ефрейтора. Я конечно же, был доволен, все поздравляли нас, личный состав, сержанты и офицеры. Старшина роты прапорщик Лащёв, кроме поздравления, назначил меня исполнять обязанности старшины роты в его отсутствие.

Командование мною было довольно, и командир роты не возражал против решения прапорщика. С этого времени в караулы я уже не ходил, в мои обязанности входил контроль за уборкой помещения роты, выполнение распорядка с оставшимися от караула военнослужащими. С утра зарядка, завтрак, а после завтрака конкретная уборка. Думаю, особого внимания заслуживают полы, которые натирались специальной мастикой и специальным инструментом под названием «гитара». Состоял ониз большой деревянной швабры с щёткой, шириной почтив метр, и гирей на ней. Это нужно было для веса, чтобы эта «гитара» плотнее прижималась к полу, тогда и результат хороший. Иногда и боец садился на швабру для веса, тогда вообще полы блестели, как у нас выражались «как-ко то вы я… ца». А пол должен был иметь цвет тёмно-коричневый, или как у нас говорили, «как тело молодой негритянки». Когда все дела были сделаны, оставшиеся от караула занимались изучением документов и устава.

И так до мая, до демобилизации.

В первых числах мая мы едем в командировку на Украину, заново бранцами. Старшим был офицер из штаба бригады майор Галицкий. В Кировограде нам сформировали команду призывников, мы её приняли, определили в расположении военного пункта сбора. До вылета в Москву оставалось ещё два дня. Я и ещё один сержант попросились в увольнение посмотреть город, хотя что там было смотреть после Москвы. Майор нас отпустил. Вот на этом хорошее настроение и заканчивается. Пошёл сильный дождь, на улицах появились большие лужи. Люди попрятались, машины глохли в этих лужах, а наш автобус задержался на десять минут, ровно столько и составляло наше опоздание. Понимаю, что надо было приехать раньше, но, если бы не опоздал автобус, и мы бы не опоздали. Опоздание из увольнения считалось серьёзным нарушением, и мой доклад майору не убедил его. Вывод такой, он мне пообещал по приезду десять суток ареста и разжалование до сержанта. Я проклял всё, и эту поездку, и дождь вместе с майором. В часть я возвращался с плохим настроением. Во-первых, я подвёл командира роты, во-вторых прапорщика. Я был зол на себя. Но всё сложилось немного по-другому. Не зря в армии не уважают офицеров штаба, вот и в моём случае так получилось.

Я не знаю, кто принимал участие в рассмотрении моего дела, командир роты или в штабе батальона, но сажать на губу меня не стали, не разжаловали, но наказание я всё-таки понёс. Оказывается, перед демобилизацией, мне хотели присвоить звание старшины, уже и приказ был подписан. Я лишился самого высокого звания в сухопутных войсках среди срочни- ков. Приказ о присвоении мне этого звания, был отменён. Это и было моим наказанием. Очень обидно. Но это был не самый худший вариант. Было бы хуже, если бы понизили в звании до сержанта. Независимо от степени наказания, этот случай не повлиял на моё отношение к армии. Даже такой случай не оттолкнул от меня командование, так как командир роты и даже сам комбат, подполковник Невлянинов, предложили мне остаться на сверхсрочную службу! Командир батальона так и сказал, Пичканов, ведь ты же военный человек, поверь, я это вижу. Пройдёшь полугодовые курсы прапорщиков и немного послужишь старшиной роты. Квартиру тебе дадим сразу, потом окончишь курсы командира взвода и получишь звание лейтенанта. Конечно, предложение было заманчивое и мне было жаль, что я их огорчил, ответив, спасибо за то, что разглядели во мне военного человека. За то, что помогли мне раскрыть весь, а может и не весь, военный потенциал! Но я поеду домой. Мне они пожелали удачи, на этом всё и кончилось.

14 мая1974 года я попрощался со всеми, с кем служил последнее время. Увольнение в запас-это волнующее мероприятие в армии. Строится рота, всех увольняющихся ставят перед строем, и командир роты зачитывает приказ командира части об увольнении в запас. У некоторых я даже слёзы видел, а уж как смотрят те, которым ещё служить, как они завидуют нам! Я был в их положении три раза. Некоторым бойцам присваивали звания: кому сержанта, кому ефрейтора, вот и я должен был быть в списке на присвоение звания старшины. Кто бы знал, как мне было обидно! После этого, прощались со всеми уже неофициально. Я жалею о том, что не увидел больше нашего прапорщика, Виктора Ивановича. Но я помню и уважаю его до сих пор, хотя его уже давно нет в живых. Потом мы вышли на плац, присоединились к другим таким же увольняющимся, и дежурный офицер батальона проводил нас до ворот. Были такие, которые кричали, чрезмерно показывая свою радость. Я шёл спокойно, радость конечно была, но была и горечь расставания. Кончалась размеренная, привычная жизнь, и уже пролетали мысли, а что дальше?

Мы вышли в широко раскрытые ворота на улицу Москвы. Ворота за нами сразу закрыли и от этого мне стало ещё грустнее. В моей голове даже промелькнула мысль, не вернуться ли? Эта мысль улетела так же быстро, как и появилась. Всё, сказал я себе, самый поучительный этап в жизни закончился и от этих ворот начался другой. Воинское требование на получение билета в аэропорту Домодедово было у меня на руках, и уже на следующий день я был дома в Бердске, где жили мои родители.

Радость переполняла наш дом, приходили родственники, соседи, друзья, я всех был рад видеть. Первое время я даже забыл про службу и меня беспокоила мысль, что делать дальше? Потом я позвонил бывшему своему мастеру Штрекалкину Ивану Яковлевичу. Он так и работал на БЭМЗЕ, в том же тридцать пятом цехе. Он пригласил меня к нему на участок токарем, сказал, что посодействует. Я написал заявление на трудоустройство на прежнее место работы, на участок прессформ. Но так как завод был военный, мне надо было подождать две-три недели, пока моя анкета ходит по инстанциям, в том числе и в Москву. Но устроиться на завод мне было не суждено, так как мастер Штрекалкин решил уехать на заработки. А чтобы ехать ни одному, он предложил и мне поехать с ним. Сначала он мне сказал, поедем на Дальний Восток, в Находку. Мне тогда было без разницы, куда ехать и согласие я дал сразу, даже не спрашивая родителей. Сейчас мне стыдно, что я был таким безжалостным к ним, для них это решение было, как снег на голову. Мама плакала, отец и я утешали её, как могли. Наконец, она успокоилась, ведь выбора-то всё равно не было. Но поездка на Дальний Восток не состоялась. В те времена Находка и Магадан были закрытые города и без вызова из этого города, туда было не попасть. У Ивана Яковлевича оказался знакомый в Магадане, он прислал вызов, и мы и окончательно выбрали Магадан.