Читать книгу Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге - - Страница 4

Моего деда по отцу звали Пимен Данилович, фамилия Пичканов. Я его очень любил, даже сейчас, спустя пятьдесят пять лет, по нему тоскую. Я преклоняюсь перед ним потому, что его кровь, деловитость, стремление преодолевать трудности, перешли ко мне. Я раньше об этом не задумывался, пока был молодой, но с возрастом я начал понимать это. В каком году он родился, я точно не знаю, а умер он в восемьдесят восемь лет, тогда мне было двенадцать. Если посчитать, то он родился в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, в селе Петухово, Курганской области. Позже, мне приходилось проезжать в тех краях, но вот заехать в Петухо- во как-то не довелось. Возможно, в том селе уже и фамилию эту некому вспомнить.

Дед был кулаком, это тогда, а сейчас, он был бы предприниматель или фермер, но никак не враг народа, как тогда считали. У него было своё стадо коров, отара овец и баранов и свинарник. Так как хозяйство было большое, нужны были и работники. Хотя и большая была семья, но с хозяйством сами не справлялись, поэтому и нанимали на работу других людей. Это и послужило предлогом для раскулачивания его советской властью. Отобрали всё, и уже ограбленного, со всей семьёй, выслали в Ново-Николаевск, (с 1926 года Новосибирск).

Всё село заступалось за деда, а не только те рабочие, что работали у него. Мясо, молоко, шерсть, производимые в хозяйстве моего деда, не только продавались, но и раздавались, за проделанную работу односельчанам. В связи с этим, многие люди потеряли работу, пропитание, тёплую одежду, и моего деда.

Приехав в Новосибирскую область, семья Пимена Даниловича поселилась в старом Бердске. Но такого человека, как мой дед, сломать было невозможно. Он и в Бердске завёл новое стадо, а мой отец, два его брата, Иван и Александр, дочь Надежда и его вторая жена Марфа Ивановна, помогали ему в этом деле. Мой отец был самый младший в семье, но спрос был со всех одинаковый. Стадо коров и тут увеличивалось, и приходилось нанимать работников, тем более, что старшего сына Александра, забрали в армию.

Последним в армию уходил мой отец, его призвали на флот и отправили на Дальний восток. Во время войны с японцами, отец служил на пограничном катере, и его дивизион был причислен к действующей армии. Так он стал участником Великой Отечественной войны. Прослужив шесть с половиной лет и встретившись там с моей мамой, они приехали в Сибирь. Маме было тогда двадцать семь лет, а отцу на год меньше. Потом появился я.

Солнечно было или дождливо, я не знаю, но, третьего сентября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, там же, в старом Бердске, родился я. Свой вес и рост не знаю, но две руки, две ноги, всё симметрично, не инвалид и не рахитик. Спасибо за это маме и папе.

Родители мне рассказывали, когда я родился, дед сразу завёл козу, чтобы я вдоволь пил козье молоко, а не коровье. Я не знаю, почему он завёл козу именно в мой день рождения, но я всю жизнь помню это и ценю. Он так и говорил: я хочу, чтобы мой внук пил козье молоко, а не коровье, оно лучше. Неужели он знал, что я буду одним из последних, кто будет помнить его и ценить?

Вспоминая всё, что было с ним и со мной, я заметил, что наши судьбы похожи! Я тоже два раза уезжал в Магадан, а потом возвращался в Сибирь. Тут нас отличало то, что я делал это добровольно, и никто меня не ссылал. Но то, что я работал так же целеустремлённо, как и мой дед-это точно. И ещё сходится одно обстоятельство: его ограбили в Курганской области, а меня в Магаданской, в 1997 и 1998 годах. Тогда развалился Северо-восточный банк, и потерялись наглые посредники по углю, который я возил на Колыме. С ними потерялись и мои деньги, на которые можно было купить квартиру или дом на «материке». Всё повторилось, только в другом поколении. Мне не верится, что это случайность.

Я был девятым внуком деда, а последней внучкой была моя сестра Наташа, она родилась через четыре года после меня. Первый сын деда Александр, погиб от рук бандитов, а первый сын Александра Виталий, был убит током. Он работал электромонтером и, обслуживая электроподстанцию, кто-то включил ток. Их хоронили в разное время, но смерть их свела в одно место. Они трое лежат в одной оградке: дед, старший сын и старший внук. Рядом с ними покоится и баба Марфа. Мы всегда приезжаем к их могилам, чтобы почтить память о самых старых своих родных, и, пока можем, будем приезжать.

Когда начали строить Новосибирскую ГЭС, старый Бердск начали переселять на новое место, чтобы его не залило водой. И вот, на улице Пугачёва, уже в новом Бердске, встали рядом три домика: Надежды Пименовны, Ивана Пименовича и Петра Пименовича, моего отца. Дом Ивана Пименовича стоял рядом с нашим домом, я до сих пор помню их большую печь, которая стояла посередине дома. Мне нравилось бывать у своих братьев, Эдика и Саши, а старшей, была их сестра Людмила. Мы все четверо умещались на той печи, на ней было так тепло!

Все были увлечены своими делами, кто школой, кто работой. За дедом ухаживала баба Марфа, она всё время была рядом с ним и звала его очень ласково-дедынька! В это время, мой дед, Пимен Данилович, болел астмой. Ему был прописан специальный табак Астматол, который ему покупали в аптеке. Он его курил и ему было легче, не так сильно кашлял. Мне было уже двенадцать лет, когда я забежал в дом с улицы. Бабушка Марфа металась по дому и причитала, взмахивая руками. А дед мой, приподнявшись на кровати, старался глубже вдыхать воздух, наверное, ему не хватало его. Я понял, что ему плохо и позвонил папе на работу. Потом приехала «скорая помощь», приехал папа, но помочь деду уже не смогли, и дед мой умер. И вот этот момент у меня крепко засел в памяти, почему мне надо было звонить папе, а не сразу в «скорую помощь»? Может быть, и успели бы спасти деда, по крайней мере, мне так хотелось. Эти мысли и по сей день живут со мной. Все сильно тосковали по деду, особенно баба Марфа, она стала тихой и незаметной. Наверное, это горе для неё, было даже большим, чем для нас. Но живым людям надо жить и приносить пользу своим родным и близким. И баба Марфа была такой, она помогала по дому во всём, и мы любили её не меньше деда. Отца ведь она воспитывала с малых лет, так как с дедом прожила много лет.

Я хорошо помню, как один раз баба Марфа дверью отрубила себе кончик указательного пальца. При входе в дом, она закрывала за собой дверь, а палец другой руки попал в проём этой двери. Дверь была массивная и тяжёлая, ею не только палец, руку можно было отрубить. Я думаю, что у бабушки в пальце и косточки были поломаны. Она так сильно плакала, и мне её было жалко. Но «скорую помощь» никто не вызывал, никаких уколов ей не делали, забинтовали и всё. А вообще, она была самый весёлый человек в нашем доме, если не на всей улице. Она ходила по двору и пела песни, да ещё и подбадривала себя, подпевай, Марфа Ивановна. Возможно, от неё и я научился давать себе такую команду. Эта привычка созрела во мне в армии, она помогает мне и посей день. Откапываю грузовик из снега-пою, поднимаюсь в крутой перевал-пою, зверь сожрать хочет-тоже пою.

Наш домик был небольшой, всего сорок квадратных метров, и жили мы в нём, шестеро. В пятьдесят седьмом году появилась Наташа. Старшие спали на кроватях, а мы на раскладушках, все в одной комнате. Участок в шесть соток, небольшой сарайчик, корова, коза, поросёнок, куры. Тогда без такого хозяйства было не прожить. Мама работала на Радиозаводе, позже, и отец перешёл туда же, их взяли в отдел снабжения. Мама прибегала на обед домой, а отец почти каждый день ездил в Новосибирск, добывать материалы для завода. А если в Новосибирске не было чего-то, то ехал в другие города.

Помню один случай, когда я был совсем маленький, мама решила меня помыть. Нагрела воду на печи, посадила меня в большой алюминиевый таз, рядом с печкой. Вода была горячая, в трехведерном баке-выварке, так его называли. И как уж получилось, не знаю, но этот бак наклонился и начал падать. Горячая вода хлынула на меня, мама подхватила его, поставила, но вода на меня всё-таки попала. Сильно её тогда ругал папа, а вот, были ли у меня ожоги, сказать не могу, не помню. Сейчас, я понимаю, что приключения со мной, начались с очень раннего возраста.

Через некоторое время после смерти деда, отец перегородил дом пополам: в одной половине жили мы четверо, во второй баба Марфа. Она была очень довольна таким решением, и вскоре, запела опять. Она делала хорошую бражку и немного выпив, пела на всю улицу. Я хвалил её песни, они мне нравились, и я был у неё лучший гость. Конечно же, я помогал ей, чем только мог, она иногда и меня угощала своей бражкой. После того, как не стало деда, баба Марфа прожила ещё семь или восемь лет, а умерла она в 1972 году, осенью, когда я был уже в армии. Родители мне говорили, что она пела до самой смерти, но бывало, пела через слёзы, а если бы не пела, то умерла бы ещё раньше. Её похоронили рядом с дедом, правда, в отдельной оградке. Вот и ездим мы к ним четверым, и будем ездить, пока можем.

Как-то папа привел домой большую собаку, овчарку, списанную с охраны завода, и я решил поговорить с ней. Правой рукой, указательным пальцем, я полез к ней, ну и она меня за этот палец куснула. Я, конечно же, заорал. Теперь мама ругала папу, и собаки на другой день не стало. Наверное, отец отвел её назад в охрану.

Еще помню, картошки сажали очень много, на сорока сотках, и папа меня брал с собой ещё с дошкольных лет. Я же тогда ему и помочь-то не мог, скорее всего, для того, чтобы я понимал, что без труда, не вынешь рыбу из пруда. Но уж когда пошёл в школу, то научили и сажать, и копать, и полоть. Ездили на эту картошку не на машине, а на автобусе до БЭМЗА, потом пешком два километра. Затем переправлялись на лодке деда Егора. Старый дед, бывший моряк, он и жил там, на берегу, всё лето, прямо в землянке, до самых морозов. Грёб веслами медленно, как будто работал по часовой оплате. После переправы надо было пройти ещё три километра, в общем, пока доберешься, уже устал. Какой-то год, отец взял дополнительную делянку, чтобы заработать денег для стройки. А земля на этой делянке была просто вспаханная, совсем не пробороненная, и мы эту делянку звали космыри. Работать на такой земле было настоящей каторгой, просто перевернутые пласты земли. Сажать плохо, полоть и окучивать ещё хуже, а как начали копать, то не могли нарадоваться картошке, крупная и много в гнезде. Тогда мы много накопали. Помню один раз, меня взяли на базар в Новосибирск, продавать картошку, целую машину. Меня посадили на самый верх, вместо видеокамеры, я сидел и наблюдал, чтобы никто ничего не украл. И я справился со своей задачей.

Следующее воспоминание для меня вообще неприятное, но оно же было. В конце улицы, по нашей стороне жил Лёха Кочнев. Он обманом накормил меня беленой, я о такой и не знал даже. Сколько я её съел, то же не знаю, но то, что на стенки дома лазил, это точно. Ни отец, ни мама ничего понять не могут, и я не знаю, что сказать. За что он меня не любил, я не знаю, может за то, что маленький был.

Примерно в ту же пору, по поляне тёк ручей, и довольно сильное было течение, ну просто речка. И мы даже не везде могли его перепрыгнуть. Я, как и все пацаны, ногами откалывал куски земли от берега, интересно было, как они и плывут по течению. Один раз я не рассчитал, ударил по краю, и вместе с землей полетел в речку. Течение быстро подхватило меня и понесло. Я, конечно же, сопротивлялся течению, пытался выбраться из воды. В конце поляны, под дорогой, лежала стальная труба, и вода стремительно уходила туда, я чудом избежал попадания в эту трубу.

Примерно в эти же годы у отца был велосипед, и я не мог оставить его без внимания. Полностью забраться на него я не мог, не хватало роста, а вот под рамой, легко шнырял и довольно шустро. Сколько раз падал, не сосчитать, но мне очень нравилось ездить на нём. А потом начал собирать свой велосипед, где колесо достану, где цепь. Что-то поменяю, цепь на сиденье, или шестерёнку на руль. Иногда и колеса-то были разные, не говоря про цвет этих деталей, в итоге, получился велосипед. А потом на этом велосипеде объехал все окрестности Бердска. Дома меня не видели с утра и до позднего вечера. Ездить по окрестностям Бердска мне нравилось больше, чем учиться в школе. А совсем скоро, у Сергея

Сурина появился велосипед с моторчиком, ну и пошла мода на технику с мотором. Этими моторами вызывали недовольство всех жителей наших улиц. Моторы ревели днём и ночью. Мы же шумели, то регулировали карбюратор, то устраивали гонки. Не помню, каким образом у меня появился двух сильный мопед, и покоя у моих домашних и соседей стало ещё меньше. Какая школа, какая учёба, почему так долго не звонит звонок. Мне снова хочется поехать куда-нибудь, за город, наперегонки, а иногда и просто толкая мопед, потому что грязь, и он не везёт. А осенью уже холодно, и лужи замёрзли, и снежок летает, и ветер пыль гоняет, но домой не хотелось.

Перед школой мама научила меня немного считать, и поначалу, у меня были неплохие отметки, но потом прочно обосновались трояки, и так, до самого конца учёбы. Ну, не интересно было мне учиться. Екатерина Фёдоровна, моя первая учительница, не привила мне интерес к учёбе. Тыча мне в голову своим указательным пальцем, который у неё был как железный, приговаривала, голова твоя садовая. И с каждым её тычком, моя голова откидывалась назад, как от удара. Мне она не нравилась, думаю, я ей тоже. Помню, папа меня ремнём драл за плохую учёбу. Поставит на колени, зажмёт мою голову между своих ног, и лупит, а я ору и обещаю, что исправлюсь, но это было почти невозможно.