Читать книгу Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге - - Страница 8

Помню я ещё такой случай: в моём классе учился Сергей Большаков, который был на один год старше меня. В Бердск он приехал из деревни Улыбино Искитимского района, что примерно, в тридцати пяти километрах от Бердска. Он там дружил с девчонкой и ему вдруг захотелось её навестить. Как-то зимним утром он предложил мне пойти с ним на лыжах в Улыбино, и я согласился. На мне были только свитер, пиджак, валенки и рукавицы. У меня нашлись даже лыжные палки. Наконец, мы собрались, но не взяли с собой ни еды, ни чаю, чтобы согреться. Наверное, мы думали, что там прямая лыжня до Улыбино и мы быстро доберемся до места. Хорошо, что был тёплый день, но то, что он короткий-мы не учли. Дома мы конечно же ничего не сказали.

Лётное поле прошли быстро, за речкой Гумёнкой идти стало труднее, так как прошли трактора и избороздили всё поле. Это отнимало очень много времени и сил. Главным был он, я вообще не знал куда идти. Я доверился ему, он же там жил. Сколько мы прошли так, я не знаю, но начало темнеть, и, как потом выяснилось, мы ушли вправо, ближе к морю. Тогда там никаких дорог не было, а может и были, но мы их не видели. И тут я начал замечать, что напарник мой отстаёт. Он часто останавливался, и я ждал его, пока он догонит меня. В тот момент я немного отдыхал, но становилось холодновато. Как только мы увидели, что начинает темнеть, начали торопиться, а ещё он сказал, что в этих местах видели следы волков. Если бы он мне сказал это дома, я бы не пошёл. Наверное, было бы правильнее вернуться по своим следам назад, но мы пошли дальше. В какой-то раз, отойдя от него вперёд, я увидел перед собой овраг, не сильно глубокий, но заросший всяким кустарником и деревьями. Я стоял и не знал, что делать, обходить его, но он может тянуться далеко и отнимет много времени, или идти через овраг. Тут подошёл Сергей, он тяжело дышал, и я понял, что он устал. Пока он отдыхал, я начал мёрзнуть и сказал ему, что надо идти через овраг. Не знаю, как было бы днём, но в темноте, мы выбрали не то место для перехода, что даже спускаться было трудно. По пояс в снегу, через кусты, которые цеплялись за одежду и мешали идти, мы преодолевали этот овраг. Я был впереди и не шёл, а полз, держа в руках маленькие лыжи и палки. Серёга не успевал за мной, он вообще еле двигался. А в самом низу оврага и совсем отключился, просто лёг и сказал, что не может дальше идти. Это было последнее, что я слышал от него этим вечером.

А впереди склон оврага, по которому надо подняться. Но как мне вытащить напарника, ведь он идти не может. Что же делать? Крутой склон, заросший кустами, засыпанный снегом, и отключенный Серёга. Что там за оврагом, в какую сторону идти, и сколько, слишком много неизвестности. Пока я размышлял над сложившейся ситуацией, начал мёрзнуть, ведь мои руки и ноги, да и задница, были мокрые. Ноги, правда, пока не мёрзли хоть и были мокрые, валенки спасали. Я понимал, что надо шевелиться, чтобы согреться, а значит, тащить напарника в гору, не замерзать же в этом овраге. И я, собрав все силы, раз за разом, повторяя эти мысли, с закипевшим во мне злом на отключившегося Серёгу и дурацкое положение, рванул с места. Я бросил наши лыжи и палки вверх, насколько смог, подхватил его со спины под мышки и начал тянуть на себя. Сам сделаю шаг назад в гору, подтяну его, ещё шаг. Да и какой там шаг, хорошо, если сантиметров двадцать подтяну. Так, сгоряча, может на пару метров поднялся, перебросил лыжи и палки, и снова взялся за него. Вот тут я почувствовал в валенках снег, но решил на это не тратить время. Так, по сантиметрам, я его и волок в гору, а сам проклинал всё на свете, вместе с ним. Ругал его прямо вслух, ведь всё равно никто не слышит меня. Тут я всё сказал ему, не выбирая слов, что думаю про него. А про себя подумал, когда я говорю вслух, мне как-то становится легче. Я уже забыл про набившийся снег и отвлекался на то, чтобы оглянуться на склон. Мне надо было обходить кусты и деревья, да ещё лыжи перебросить. В этот момент я думал о том, чтобы ни одна лыжа назад не укатилась, и ещё о том, какой же он оказался дохляк. Мне казалось, что Серёга был сильнее меня: играл в баскетбол, бегал на лыжах, да и вообще, он был крупнее меня. Я огляделся, в очередной раз перебросил лыжи, наметил место без кустов. Потом, немного освободившись от ненавистного груза, поочерёдно, вытряхнул снег из валенок и отряхнул рукавицы. Они были насквозь мокрые, но руки не сильно мёрзли, потому что я работал и сам холода не чувствовал. Я понимал, что плохо, когда ты мокрый на холоде.

По спине и под мышками текли ручейки пота, голова была тоже мокрая, как и задница, я на них я уже давно не обращал внимание. Очередной раз сижу, отдыхаю, а он как бревно лежит, не шевелится, даже не стонет, мне уже казалось, что я мертвеца тащу. А что мне оставалось делать, хоть мертвец, а тащи, иначе как бы я объяснял факт его отсутствия. А меня бы точно спросили, если бы до этого дошло, конечно, если бы я сам не замёрз.

Меня торопил холод, и я потащил его дальше вверх. После рывка ещё метра в два я понял, что овраг я преодолел, и передо мной теперь хоть и лес, но ровный. Я, конечно же, обрадовался этому и даже почувствовал прилив сил и надежду, что это когда-то может кончиться. Тут я стал думать, как облегчить себе работу, и решил положить его на лыжи. Как потом отметил про себя, очень хорошо, что были сыромятные ремешки, они были такими крепкими. Я связал лыжи, снял свой шарф, который закрывал мою шею, хоть он мне и мешал иногда, но я его бережно поправлял. А тут, я снял его и привязал к лыжам, а на лыжи затащил толи живого, толи мёртвого напарника и потащил дальше. Метров через пятнадцать-двадцать он сползал, и мне приходилось его поправлять, но это же не полтора-два метра, как в овраге.

Ночь была звёздная и тихая, я просто благодарен судьбе за погоду, что выпала мне тогда. Когда я шёл по ровной местности, то заметил за собой, что иногда в моей голове складывается какой-то мотив, и в уме я повторял какие-то слова из песен. Может бабушкины, а может, отцовские, он ведь бывший моряк и тоже часто пел, особенно по праздникам. И я начал подпевать себе, всё громче и громче. Лес и ночь, кого стесняться, а то, что мне это помогало, я понял быстро, и вспомнил бабушкины слова: подпевай, Марфа Ивановна.

С этими песнями, как мне показалось, у меня открылось второе дыхание и прилив сил. Я тащил его и тащил, а куда тащу, не знаю, и сколько тащу, тоже не знаю, но передо мной возник ещё один овраг. Тут моё настроение сменилось, песни ушли на второй план, и я начал изучать обстановку. Мне показалось, этот овраг был не такой крутой, как первый, и растительности меньше. А ещё я подумал, что пущу сейчас своё «бревно», и пусть оно само, хотя бы вниз сползает. Но не всё получилось, как я хотел, конечно же, легче, но всё равно пришлось мне быть впереди и подтаскивать его, снег всё равно держал. Но, чтобы вытащить его в гору, надо было делать так же, как и в первом овраге. Так же забрасывать лыжи с палками, так же становиться спиной к склону и так же брать под мышки и тащить. Так как в этом овраге снега было меньше, то это для меня имело большое значение. Я опять потерялся во времени, и сколько у меня его ушло на этот подъём, я тоже не знал. А ещё мне показалось, что я больше потратил сил, потому что, не переставая ругал его, не стесняясь леса и тишины. Когда я вытащил его из второго оврага, я просто упал на снег, и какое-то время лежал без движений, потом понял, что начал мёрзнуть. Я поднялся из снега и сел прямо на него, своего напарника, снимая поочерёдно валенки и вытряхивая из них мокрый снег.

Я не знал, что в это время думали мои родные, ведь меня нет дома. Почему я был таким не обязательным в своих поступках? Я почти всегда уходил так: пошёл и всё, никого, ни о чём не предупреждая. Больше, чем на одну ночь я не уходил, но для беспокойства родителям ведь и этого достаточно. Когда я вытряхивал снег из валенок, потрогал носки, простой и шерстяной, они оба были насквозь мокрые, но холода в ногах я не ощущал, вот что значит валенки. Хоть ноги и мокрые, но в валенках тепло. Про руки я не говорю, они мокрые уже часов пять или шесть, а не замерзают только потому, что я работаю ими. Про еду я вообще не думал, мне даже эта мысль не приходила. Снег рукавицей иногда подхватывал и бросал в рот, и про спички только сейчас вспомнил, но у меня их точно не было, а у Серёги, не знаю, может и были, но он же, вырубился. А вот если бы костерок развести, то, конечно же, я бы и просушился, и отдохнул. Тут я почувствовал, что на нём сидеть теплее, но всё остальное всё равно мёрзнет. Но одна мысль меня вдохновила, да так, что я вскочил, даже закричал, подняв руки к небу. Я его тащу уже часов пять или шесть, и если он умер, то он должен остывать, а он тёплый, я даже грелся от него, значит, он живой, но что с ним?

С нескрываемой злобой, я пнул его ногой, не разбирая куда попаду и, ругая его, не выбирая выражений. Тут мне показалось, что я услышал стон. Я замер на какое-то время, замолчал и спросил себя, что это было? Послышалось мне, или на самом деле я слышал его голос. Тогда я отвесил ему ещё пинка, да, пожалуй, ещё покрепче, внимательно прислушиваясь и всматриваясь в свою ненавистную ношу. И точно, я услышал стон, но уже я с нее и подумал, что это действует, и принялся пинать его обеими ногами поочерёдно. Так в своей жизни я больше никого не пинал. За этим занятием я почувствовал у себя прилив крови, согрелся и начал колошматить его руками. Он сначала мычал, потом начал шевелиться. Меня как ужалил кто, я лупил его и приговаривал: это тебе за первый овраг, и за второй, а это, вообще за весь турпоход. И тут меня посетила мысль, неужели, он гад спал всё это время. То, что он живой, я понял и обрадовался этому. У меня даже надежда появилась, что я его раскачаю, и может быть, он дальше пойдёт сам. Я опять на какое-то время остановился и подумал, зайду с другой стороны, погрею ему другой бок, может быстрее разбужу. И я принялся пинать его обеими ногами, понимая, что я в валенках и ничего ему не поломаю, а польза обоим. И произошло то чудо, которого я ждал так давно, он зашевелился и что-то пробормотал, наверное, выражал недовольство происходящим, пинал-то я не по-детски, а как положено. Я был уверен, что он просыпается и взялся тормошить его руками, хлестать по роже, поверьте, я имел на это право. Потом я потянул его, чтобы посадить на лыжи и посмотреть в лицо, мне хотелось, чтобы он открыл глаза. Я согрелся весь и даже забыл, что ещё час назад мне было холодно. Наконец, я увидел, как веки его дернулись, и он открыл глаза. Для верности, я влепил ему ещё яркую пощёчину и порадовался своему успеху. Потом я услышал не совсем разборчивую речь: «Где я?» И тут я излил ему всё своё красноречие. Догадываюсь, что он почти ничего не понимал, но мне надо было всё это сказать, толкнуть его мозг к размышлению и не только его, но и свой. Тут я увидел, как он дрожит, значит, почувствовал холод.

Я снял с него валенки и вытряхнул из них снег, конечно, его ноги были мокрые. Он даже попытался помешать мне это делать, тогда я отвесил ему ещё оплеуху, помогло, разговор стал разборчивее. Мне становилось легче, и я был почти уверен, что он пойдёт дальше сам, а если нет, то я уже знал, что надо делать. Мне показалось, что пора вставать на ноги. Как и раньше, я подхватил его под мышки и помог встать. Качаясь, он всё же встал, я даже похвалил его и сказал, что надо идти. Мне показалось он не понимает, что происходит, и холод ему подсказывал, что он не дома на диване.

Я не стал его больше лупить, боялся навредить, сделать хуже. Одной рукой я взял лыжи и палки, другой его, повторяя, что надо идти, и мы сделали первые шаги. Пройдя десять-пятнадцать метров, я сказал вслух, специально чтобы он слышал: «Боже, как же легко идти самому!». Понятно, что мне никто не ответил, но я был доволен, что он идёт сам. Сколько мы так шли, я не знаю, он шёл медленно, но всё же шёл. И вот, в какой-то момент, мне показалось, что я увидел огонёк. Я протер глаза, посмотрел на снег и снова начал пристально вглядываться в ту сторону, где я мог видеть этот огонёк, и вновь увидел его, а потом и второй огонёк. Ему я пока ничего не говорил, идёт и ладно, молча идёт, ничего не спросит, ничего не скажет, как вроде продолжает спать. И тут я вспомнил про волков, ведь у них в ночи глаза светятся, и я снова и снова смотрел в ту сторону и думал: «Господи, только бы не шевелились эти огоньки». Я даже на всякий случай посматривал на деревья, куда лезть, если это волки. Я, может быть, и спасся, а вот напарник точно нет, он еле шёл, а залезть на дерево точно бы не смог, и они его сожрали бы, прямо на моих глазах. И мне даже жалко его стало.

Но те огоньки оказались спасением для нас, это был край деревни, и даже Серёга увидел их и пошёл быстрее, а я подумал: «Неужели конец этому походу!». И вот тут-то, захотелось и есть, и пить, да так, что я начал срывать иголки с веток сосен и жевать их. А ещё, мне не давала покоя мысль, как это я не догадался попинать этого напарника ещё в первом овраге, почему я так долго не мог разозлиться. Мы бы уже давно были бы в каком-нибудь тёплом помещении, а может быть и чаю попили.

Мы подошли к самому крайнему дому. Залаяла собачонка, и мне казалось, что долго никто не выходил. Потом вышла какая-то женщина и из темноты спросила, кто мы, и что нам надо. Я как мог, объяснил ей, что с нами произошло, и она запустила нас в дом. Была глубокая ночь, около трёх часов. А это значит, что мы шли около шестнадцати часов. Кроме женщины в доме были старые дед с бабкой, которые как потом оказалось, даже по-русски не говорили, но зато, на немецком языке говорили хорошо. Женщина сказала, что деревня эта Сосновка, потом налила нам чаю, и дала по кусочку хлеба с пластиком сала. Мы съели это быстро, она дольше это готовила. Потом Серёга спросил её про каких-то людей из этой деревни, назвал фамилию, и она рассказала, где их найти. А я в это время думал, куда мы забрели, как оказалось, мы шли вдоль моря, а там, просто густой лес и овраги. Тут мой напарник сказал, что мы пойдём к тем, кого он знает, и, поблагодарив хозяев за еду и чай, мы пошли. Идти оказалось не далеко, дольше ждали, пока кто-нибудь выйдет из дома, ночь ведь. Вышел мужчина, Серёга назвал его имя и поздоровался, тот подошёл к нам и узнал его, потом пригласил в дом, и мы зашли. Сергей рассказал ему про наш поход, тот покачал головой, осуждая наши действия. Не помню, чем он покормил нас, постелил матрас на полу, дал две подушки, одеяло и сказал: «Спите до утра».

Уснули мы быстро и проснулись уже светло. Одежда наша хоть и висела у печки, но до конца так и не высохла, одевали полусухую. Да и в доме было не жарко, но по сравнению со вчерашним днём, тут был рай. Серёга объяснил, куда нам надо, и этот мужчина помог нам. Запряг коня в сани, положил туда сена, дал нам два тулупа, в котором я быстро согрелся, и даже просох за дорогу. Тут надо сказать, что я как барин лежал в тёплом тулупе и за всю дорогу не вставал ни разу, а Серёга управлял конём. Но мне кажется, что этому коню и не надо было никого, он и сам знает дорогу без управляющего. Меня удивило другое, как Серёга смог договориться, чтобы нам дали транспорт. Я думаю, что этот конь очень хорошо знает маршрут Сосновка-Улыбино. А если честно, то я больше доверял коню, чем Серёге, насчёт него у меня уже сложилось устойчивое мнение-слабак.

До деревни Улыбино мы доехали быстро, наверное, часа за два, а может и меньше, но я просох и даже подремал.

Когда мы приехали в Улыбино, Серёга повозку оставил у дома, дал коню сена, а меня даже не пригласил в дом. Да чёрт с ним с домом, хоть бы стакан чаю вынес. Он пришёл примерно через час, я молчал, у меня внутри опять была буря. Для себя я уже решил, что это последнее, что я делаю с ним вместе.

Он отвязал коня, и мы отправились в обратный путь, он что-то говорил, но я делал вид что сплю, и за всю дорогу я с ним не говорил так же, как он со мной в оврагах.

Обратно в Сосновку приехали быстро, отдали коня, нас чем-то покормили и сказали: «Идите в Бердск по льду, напрямую к БЭМЗУ». Дорога вдоль берега была ровная и широкая, и мы быстро дошли до БЭМЗА. Через два часа мы уже сели в автобус, а ещё через сорок минут я был дома. Не зря существует поговорка, что дурная голова не даёт покоя ни рукам, ни ногам. С того момента я прекратил полностью общение с Се- рёгой. Дома меня, конечно, поругали, я сказал, что мы были в Сосновке, но про овраги я не мог сказать, так про это никто и не узнал, вот только сейчас и рассказываю.