Читать книгу Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге - - Страница 15

Наконец-то мы были приняты на работу и пока до неё ехали, было время осмотреть новые районы далёкого края и в который раз сказать: «ЗДРАВСТВУЙ, КОЛЫМА»! За последние сутки мы уже не раз слышали выражение, «солнечный Магадан». И на самом деле, в этот день на небе не было ни одного облачка.

От районного центра с названием Усть-Омчуг, где находился леспромхоз, дорога была широкая и ровная, хоть и пыльная. Проехав километров десять или двенадцать, дядя Коля сказал, что перед нами последняя столовая до самого Халаткана. Нам надо пообедать, так как ехать ещё около ста километров. Это был 169 километр центральной трассы, которая шла из Магадана через Усть-Омчуг. Мы заехали на стоянку у столовой, там уже стояло несколько машин и пошли обедать. Перед нами было старенькое одноэтажное здание. Пристройка столовой была из нестроганых досок и подгнившими ступенями. Войдя в столовую, мы увидели не совсем чистое помещение, с дощатыми столами без скатертей. Крановщик нас предупредил: «Будьте внимательны!» Мы сначала не поняли, о чём он говорит, но, когда дело дошло до расчёта за взятую еду, мы поняли, о чём шла речь.

Мы взяли первое, второе, хлеба по три кусочка, чай и подходим рассчитываться. Стоит большая тётка, в грязно-белом халатеи таким же грязным фартуком, только ещё с разводами и с папиросой во рту. Перед ней лежат счёты, касс тогда не было. Один её глаз прищурен, наверное, ей дым мешает. В том дыму, который стоял вокруг неё, надо было противогаз одевать, а у неё ещё один глаз во всю смотрит. Мне казалось, что она видит меня насквозь, и что она уже пересчитала все деньги в моих карманах. Она лихо делала одну затяжку за другой, как будто это была последняя папироса в её жизни. Одним глазом она смотрела на меня, как удав на лягушку, которую всё равно сожрёт и лихо щёлкала костяшками счетов. Мои глаза не успевали следить за её действиями. Она ни разу не передвинула одну, две или даже три костяшки, у неё летали по семь или восемь штук сразу. А какой стук шёл от этих действий, он был как щелчок бича у бывалого пастуха. И ещё, она эти костяшки, гоняла обеими руками, правой рукой влево, а левой рукой вправо, да ещё и с размаху. Такими резкими «перекидами», невозможно точно отсчитать костяшки, и она откидывала столько, сколько зацепил палец. После нескольких таких движений, она грубым мужским голосом, прокомментировала: «Борщ двадцать пять копеек, а у вас ещё и со сметаной, ещё две копейки». Я понимал, что борщ со сметаной обойдётся мне в двадцать семь копеек. Но она считала по-своему, и у неё получилось уже тридцать пять! Картошка толчёная, двенадцать копеек, это уже сорок восемь. Котлета двадцать пять, это уже девяноста пять, чай три копейки, это рубль десять, и три хлеба по копейке», один рубль восемнадцать копеек! Она буквально на всё бессовестно накидывала сколько-то копеек, даже не глядя на меня. Но и это ещё не всё, она продолжает считать и комментировать: «Перец на столе бесплатно, но денег всё равно прибавила, сказав, это рубль двадцать». Потом вопрос мне: «Спички брали? И сама же отвечает, не брали, тем хуже для вас!» После сильного щелчка костяшками счёт, не дрогнувшим голосом говорит мне: «Итого, рубль двадцать восемь!» Опять глубокая затяжка папиросы и выхлоп в мою сторону. Мне даже пришлось зажмуриться. Когда я открыл глаза, на меня смотрел бурящий насквозь, взгляд одного глаза, без стыда и совести. А перед собой вижу уже протянутую руку за расчётом. Другая рука крепким мужским кулаком упиралась вверх такого же крепкого тазобедренного участка тела. Я сделал робкую попытку возразить на бессовестно приплюсованные пятьдесят копеек и попросил её пересчитать. Я надеялся, что она насчитает меньше без разных, из воздуха взятых наценок. Но, ещё не закончив говорить, я услышал в свой адрес следующее: «От того, что я тебе пересчитаю меньше не станет». И смотрит на меня, не моргнув одним глазом, так как второй, опять в дыму. И я сдался, а крановщик наш стоит позади Ивана Яковлевича и смеётся, но так, чтобы не привлечь её взгляд к себе. Иван Яковлевич всё видел и слышал. Казалось бы, он старше и за ответом в карман не лезет, но спорить с ней не стал. Она ему считала точно так же, как и мне, как под копирку. Он также, как и я, отдал ей столько, сколько она насчитала. Она была невозмутима, дожевав одну папиросу, прикурила другую и принялась считать крановщику. В то время я уже отошёл от места «обдирки» и про себя ещё возмущался, но так, чтобы она не услышала. Если бы до её ушей долетело моё возмущение, она пришла бы и к столу, добивать меня своей наглостью.

Мы сели за один столик и в полголоса продолжали возмущаться. По мере насыщения, стали понемногу забывать про это и даже стало смешно, как у неё всё это получается. Я думаю, что она за нами наблюдала, а может и нет, но всю нашу психологию она знала лучше нас. Уже потом, когда мы вышли на улицу, дядя Коля сказал нам, что в этой столовой работают бывшие «зэчки», то есть освободившиеся из женского лагеря. Горе тому, независимо от пола, кто посмеет им перечить. Я позже видел подобное в угольном разрезе Тал-Юряха, это угольный карьер за Сусума- ном. Там фактуровщицам не понравился презент водителя и что потом с ним было? Но об этом позже. Пообедав, мы сели в МАЗ и поехали дальше, а вскоре свернули с основной трассы. Нам надо было ехать по другой дороге, вдоль речек по узкому распадку, ещё около девяноста километров туда, где гуще лес. Мы ещё немного поговорили про обслуживание в столовой и вот тут дядя Коля нам сказал, что он ни один раз спорил с этими поварами, но понял, что только портит себе настроение. Потом добавил, что ему душевное равновесие дороже, чем двадцать или тридцать копеек. Он сказал, что спорить с ними бесполезно, они могут так обхамить, что над тобой вся очередь будет смеяться.

После обсуждения поварих мы переключились на природу, которая была вокруг нас. А вокруг сгущались сопки, дорога виляла, и мы бессчётное количество раз пересекали извилистую речку. Когда мы ехали из Магадана в Усть-Омчуг, видели речки и сопки и перевалы с прижимами и серпантинами. Но там была трасса, широкая и ровная дорога с мостами и в некоторых местах даже с ограждениями. Но таких лесных дорог мы ещё не видели, поэтому тема столовой ушла на второй план. Наш МАЗ хорошо преодолевал эту сильно пересечённую местность, ухабины, броды и подъёмы. Я раньше никогда не ездил на МАЗЕ, и сейчас он мне очень понравился. У него кабина со спальником и мотор сильный. Я не мог и предположить, что моя личная машина, которую я куплю через восемнадцать лет, там же на Колыме, будет тоже МАЗ, только седельный тягач.

Втроём в его кабине, было совсем не тесно, я даже подумал, что ещё человека три могло войти. Считаю, что мне повезло, когда я впервые увидел эту машину. Там было так: какая первая машина пошла, на той и едешь, да и выбора у нас не было. По такой дороге на любой машине скорость почти одинакова, двадцать-тридцать километров в час, а то и меньше. Но всё же мы ехали, как говорят, лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Часа через два-три перед нами появилось очень красивое место. Тут дорога пересекалась небольшой речкой, которая через сто или двести метров впадала в большую реку. Крановщик сказал нам, что там течёт река Бахапча, а выше по течению в неё впадает речка Халаткан.

Нам предстояло переехать маленькую речку, сделать крутой правый поворот и преодолеть крутой подъём, метров сто длиной. Про этот подъём дядя Коля сказал, весной и осенью это место очень опасное. Ни один раз на этом подъёме гружёные КИРОВЦЫ вставали, не могли выйти. На МАЗЕ-автокране, мы легко вышли в этот подъём и покатились дальше, почти по равнинной дороге. Не могу не сказать чуть подробней про это место. Через несколько лет мне придётся вспомнить этот разговор, вместе с подъёмом и в который раз испытать судьбу. Чтобы миновать этот коварный подъём, я решил объехать его по реке. Это у меня получилось, но с большим риском для жизни.

Часа через три с половиной, после выезда с центральной базы, мы приехали в таёжный участок, с названием Халаткан. Пред нами открылся совсем другой вид, это мы заметили ещё за несколько километров, так как дорога шла по довольно высокой местности. Сверху было всё очень хорошо видно: и речку Халаткан и палатки, в которых жили рабочие. Это были не просто палатки, акомбинированные домики. Стены у этих домиков были двойные из досок, между ними засыпаны опилки, а крыша из брезента. Одни домики были поменьше, в них жили семейные рабочие.

Другие домики большие, человек на десять, в них жили холостяки, и таких палаток было больше.

В посёлке была столовая, магазин, заправочная станция, баня, пилорама и маленькая контора. Гараж для ремонта техники выглядел, как большой амбар, тоже утеплённый опилками и с брезентовой крышей. В общем, всё было предусмотрено и, как потом мы узнали, эти палатки уже много раз переезжали с одного места на другое. Дядя Коля подъехал к небольшому домику, который назывался конторой. Здесь мы прождали начальника около получаса, пока он пришёл. Начальником участка был крупный пожилой мужчина с седыми волосами, круглым лицом и добрыми глазами. Его звали Ладис Александр Александрович, или просто Сан Саныч. Он пригласил всех нас к себе в кабинет, без ковров и флагов, а стол был из простых строганых досок. Сначала он дал задание крановщику, потом решил вопрос с другими рабочими и только потом начал беседу с нами. Он конечно же знал, что мы приняты и едем к месту работы, так как заявку на рабочих давал он. Также, как и директор он спросил нас, откуда мы, и кем работали до этого. Мы ответили на все его вопросы, и он говорит нам: «Жить вы будете вместе, в одной палатке, а работать отдельно». Я был назначен грузчиком на автокран ЗИЛ, где крановщиком был Качан Николай. (Качан это фамилия).Ивана Яковлевича Сан Саныч определил в комсомольско-молодежную бригаду лесорубом. Это была самая большая бригада на участке и самая передовая. Яковлевич в этой бригаде будет обрубать сучки на сваленных деревьях. Потом Сан Саныч вызвал коменданта участка, им была женщина, распорядился выдать нам всё необходимое и показать место жительства. Перед уходом, мне начальник сказал: «Как устроитесь, сразу на работу к тому крановщику, с которым вы приехали».

После этого распределения, мы пошли с комендантом на склад и получили спец. одежду. Мне выдали комбинезон, сапоги и верхонки, а Яковлевичу, все то же, и ещё топор. Всё под расписку. Потом нам показали палатку, а место выбирай сам, из свободных. Бригада Ивана Яковлевича была в лесу, поэтому он остался в палатке, а я переоделся и пошёл на работу. У крана меня уже ждали и как только я пришёл, мы сели в МАЗ и поехали грузить машины, которые ждали нас. Пока ехали к пилораме, которая находилась прямо в посёлке, я познакомился со вторым грузчиком, его звали Виктор Панченко. Он на погрузке леса работал уже полгода и знал, как это делается.

Доски, брусья, пластины, я всё это первый раз видел и никогда не занимался погрузкой. Крановщик дядя Коля вкратце рассказал мне, что я должен делать и как. Мне вручили длинный багор, чтобы держать и разворачивать пачки с грузом. Напарник Витя, так как он уже считался бывалым, должен был цеплять эти пачки сначала подхватом, а потом стропами. В общем, дело несложное, но без сноровки и навыков мне было не просто. Мне подсказывали, как и что надо делать, особенно тогда, когда пачки были не совсем ровные. Чтобы они легли ровно надо было понимать, в какую сторону развернуть пачку. Честно скажу, мне долго не всё было понятно, как повернуть пачку, чтобы она легла ровно. Ещё мне сказали, что моя зарплата зависит от того, сколько мы погрузим кубов. Поэтому, все спешили и старались погрузить как можно больше, не смотря на погоду, время суток и кусающих комаров. Мало того, ещё и не шли на ужин, пока стояли машины, грузили, грузили и грузили. А машинки всё подходили и подходили, и уже под самое закрытие столовой крановщик сказал: «Пойдём те поужинаем, а то столовая закроется». Оставив кран у штабелей, мы пошли на ужин. После ужина подошли ещё машины, но их надо было грузить лесом и нас отправили в лес. Наступила темнота и наш МАЗ шёл уже со светом. Мы ехали впереди, а за нами штук пять машин, вот тут я и увидел, что такое тайга. Мы пересекали речки и петляли по извилистой лесной дороге. Мне иногда казалось, что по такой дороге не пройдём ни мы, ни лесовозы. Но я недооценивал нашу технику, она проходила все эти сложные места, мало того, по этим дорогам ещё и КИРОВЦЫ с полуприцепами ходили, они возили лес на поселковую пилораму. Но сегодня мне с ними не довелось встретиться, они уже день отработали, и последний КИРОВЕЦ выгружался, когда мы поехали в лес. Не знаю, сколько мы ехали, но помню, что по пути дядя Коля на развилках выходил и поправлял стрелку с надписью «погрузка леса». А другую дорогу перекрывал палкой, чтобы легче было нас найти, ведь машины и ночью будут приходить.

Вот мы приехали на площадку, где лежал лес, это место называ- ют-биржа. Это небольшая поляна, где был складирован лес по ассортименту. Это значит, по размеру диаметра бревна. В одном штабеле тонкий лес, в другом строительный лес, в следующем штабеле самый толстый-пиловочник. Его в основном возили КИРОВЦЫ на пилораму посёлка. За несколько часов мы загрузили все пришедшие с нами машины, их было пять. Кран-МАЗ поднимал любые по весу пачки, поэтому погрузка шла быстро. Пока мы грузили лес, нас безжалостно жрали комары и отмахнуться от них не всегда удавалось. У меня обе руки были заняты, держу багор и чуть только отпустишь одну руку, пачка сразу начинает разворачиваться. И я решил, пусть сволочи, жрут, а дядя Коля мне сказал: «Вот приедем на прошлогоднюю биржу, мошка ещё не так жрать будет». И я это прочувствовал.

К часу ночи мы загрузили ещё три подошедших машины, потом снялись и поехали в посёлок отдыхать до утра. Но я не знал, что тут был свой порядок, когда бы ты ни вернулся с ночной работы, утром должен быть снова на работе. Это касалось всех, кроме лесорубов и рабочих пилорамы. Лесорубы работали всё время с утра и приезжали уже вечером, а пилорама работала всегда в две смены. Электричеством весь посёлок снабжала дизельная электростанция, состоящая из нескольких дизелей ЯМЗ-238, которые крутили большие генераторы. Когда мы приехали в посёлок, свет уже отключили, было тихо и темно. Свою палатку я нашёл с помощью напарника, хорошо, что и он жил там же. Мы с Витей пришли в палатку и тихо, стараясь не разбудить спящих, чем-то перекусили и легли спать.

На работу поднялись все кроме одного, напарник Витя сказал: «Пусть спит, он старый и болеет». Мы с Витей и Иваном Яковлевичем пришли в столовую, позавтракали и пошли все по своим рабочим местам. За завтраком Яковлевич меня спросил: «Ну как отработал?» Я ответил: «Нормально, погрузили восемнадцать машин». Он похвалил меня и сказал, чтобы так дальше и продолжал. Так мы проработали ещё три дня, и в один из этих дней, у нас чуть было не перевернулся кран.

Наш МАЗ стоял задом к штабелям с пластиной. (Пластина, это бревно, обрезанное с двух сторон). С нами рядом встал на погрузку ЗИЛ-164 с полуприцепом. Эти машины брали груза меньше, и Дядя Коля решил, что можно погрузить эту машину за один подъём. Почему он не учёл, что прицеп машины стоял дальше от крана, чем положено, я не знаю. Когда пачка была уже достаточно высоко и прошла заднюю правую опору крана, он возьми, да и повались на бок. Груз перетянул, и пачка упала на прицеп, который перевернулся, как игрушка. Кран, опираясь на боковые опоры, навалился на бок. Под краном в это время можно было ходить. У дяди Коли видать выдержка и нервы крепкие, он как сидел в своем «скворечнике» за рычагами, так и остался сидеть, только рычаги перевёл в положение, «опускать груз». Это и спасло кран от опрокидывания. Дядя Коля ослабил троса, удерживающие стрелу, и МАЗ встал как положено. Потом мы освобождали прицеп, отгоняли машинку, перекладывали упавшую пачку и всё начинали снова. Из-за этого, мы потеряли целый час времени. За время моей работы такое происходило первый раз. Я смотрел на крановщика и не видел в его глазах ни страха, ни испуга, ни паники. После, он сказал нам, такое часто бывает: и опоры ломаются, и подкладки уходят в болото, и троса рвутся, всякое было. Но за всю мою работу в леспромхозе я не видел, чтобы кран так высоко от земли отрывался.

После трёх дней работы дядя Коля уехал на центральную базу леспромхоза. Когда он уехал, я пришёл на работу на другой кран, как я уже говорил, к Качану Николаю. Это был молодой белорусский парень, года на два старше меня, и тоже после армии. Как он потом рассказал, в армии грузил и разгружал ракеты, и мы это оценили. Коля отличался от всех мужчин тем, что шевелюра у него была как у женщин, большая и мелкими барашками. Был ещё один член нашего «экипажа», мой новый напарник, Саня Дударев, высокий худощавый парень, он был из Донецка и уже год работал с Колей Качаном

Познакомившись с новым экипажем, мы сели в кабину ЗИЛа и поехали грузить пиловочником КИРОВЦЫ. Пиловочник-это стволы деревьев, из которых получается много пиломатериала. Тракторы «КИРОВЕЦ» были здесь седельными тягачами с полуприцепами, на которых и возили лес.

Его заготавливали вверху по Халаткану и внизу по Бахапче. Объясню происхождение таких необычных названий. Вся Колыма относится к северо-востоку страны, в этих местах проживает много коренных национальностей, от них и происходили названия населённых пунктов и рек.

Когда я начал работать с другими людьми, я вспомнил старого крановщика дядю Колюи грузчика Виктора Панченко. Я понял, какими разными могут быть люди. Работая с дядей Колей Колёскиным, на меня никто не кричал, а в экипаже Качана я наслушался всего. Со мной не церемонились и слова не выбирали. Если не ровно легла пачка, то её поднимали и перекладывали. Я понимаю, что на новый подъём тратилось время, но разве трудно сказать во время укладки пачки, что её надо слегка толкнуть, как подсказывал дядя Коля. Я пытался объяснить, что работаю всего три дня, но мои слова до новых напарников не доходили. В такие моменты я был зол на себя за то, что не всё понимаю, а на них, за «учёбу» матерками. Я же только из армии и не привык терпеть подобное отношение. Иногда мне хотелось бросить багор им под ноги и уйти пешком в посёлок. Но проглотив эти горькие пилюли, сдерживал себя и продолжал работать.

Мы грузили лес сутками, и свои КИРОВЦЫ и машины, которые приходили со всей Колымы и даже из Якутии. Я не мог понять и то, почему мы грузим транспорт не только без обеда, но даже без кружки чая, который можно было сварить без проблем. У нас не было с собой ни чайника, ни кусочка хлеба и чистой воды. Мы работали голодными, пока кто-то не поделится с нами своими запасами. Я часто слышал от крановщика Коли такие слова: «Ты не на курорт приехал, а деньги зарабатывать, вот и работай, не скули». Позже, не обращая внимания на своих напарников, я начал брать в столовой кое-что из еды с собой. Кто бы видел, с какой гордостью Коля и Саня отворачивались, когда я предлагал им немного перекусить. Не пойму, что это, геройство или тупость? Через два месяца они оба жаловались на боли в желудке.

Один раз мы работали двое суток в лесу, на левой стороне реки Ба- хапча. Пока работали, шёл дождь, мой запас еды кончился. Мы ещё ждали транспорт, но не дождались и решили поехать домой. Поехали, нов этой самой Бахапче наш кран и встал. Сначала наш ЗИЛ начал троить, потом чихать, а потом вообще сдох. От дождя вода поднялась больше, чем на полметра и почти достала до сидений. Если бы это произошло, то нам пришлось бы перебираться на крановую установку. Но ведь Колыма не Сочи, там холодно ночами, да ещё и в реке. Тут Коля Качан вспоминает, что под сиденьем вместе с ключами, валяется банка сгущённого молока и спрашивает, кто сгущёнку будет? Саня Дударев сразу отказался, как будто ему предложили слабительное, Коля тоже отказался. Такое лакомство я не пробовал всю армию и сразу согласился. Открыв банку, я выпил половину и запил водой, которую набрал между своих сапог. Потом глотнул ещё, но до конца не допил, противно стало. Через некоторое время мне понадобилось выйти из кабины, для этого мне потребовалось потревожить дремлющих напарников. Выбравшись на крановую установку, я смотрел на воду, которая шумела вокруг и всё больше и больше подмывала наш кран. Обратно в кабину мне не хотелось, и я сел на место крановщика. Оказалось, не зря, я первый увидел подходящий уже к реке КИРОВЕЦ. Выскочив из кабины крановщика, я начал стучать кулаком по кабине, где спали Коля и Саня. Я кричал им, что пришёл КИРОВЕЦ. Пока они выбирались из кабины, зад прицепа уже был близко. Коля перебрался на капот, чтобы зацепить трос. Его петлю надо было одеть на буксировочный клык ЗИЛа. Один конец троса уже был зацеплен за фаркоп прицепа, а другой конец троса Коля в воде зацепил за крюк машины. Вода в кабине крана тем временем поднялась ещё сантиметров на двадцать, так как КИРОВЕЦ и его прицеп, перегородили речку и создали ей дополнительное препятствие. Вода поднялась до такого уровня, что сиденья сейчас были полностью залиты, и мои напарники, если бы сели, то намочили свои задницы. Так как двигатель не работал, то и делать в кабине было нечего, КИРОВЕЦ потащил нас из реки. Коля с Саней стояли на подножках кабины по колено в воде, а я, так и ехал на крановой установке. Женя Полозов, водитель трактора, нам сказал: «Вам ребята повезло, что ночью дождь кончился, а то бы река разлилась ещё сильнее, и сидели бы вы сейчас на стреле, а чтобы зацепить кран, пришлось бы кому-то промокнуть».

Изо всех щелей кабины стекала вода, и Коля приступил к удалению воды из цилиндров и картера двигателя. Мы с Саней осматривали другие места машины, куда могла попасть вода. Три часа мы воду сливали, продували топливные трубки и карбюратор воздухом от КИРОВЦА и мыли фильтры. К нашему удивлению, в баке с бензином воды оказалось мало, через сливную пробку сошло всего литров пять. По завершении этой работы Коля сказал: «Пробуем заводить» и повернул ключ зажигания. Пока свечи были вывернуты, стартер ещё немного крутил, а как свечи ввернули, то энергии аккумулятора не хватило. Заводили автокран с буксира, хорошо, что КИРОВЕЦ был рядом. Пока грелся двигатель, Женя Полозов угостил нас бутербродами с горячим чаем и рассказал, как он понял, что нам нужна помощь. Это было моё первое участие в такой взаимовыручке. Несколько лет спустя, уже работая на КИРОВЦЕ, я тоже помогал всем, кто нуждался в моей помощи.

После чая мы поехали по ближним отработанным биржам искать пиловочник для КИРОВЦА, не ехать же ему в посёлок пустым. Грузили мы его с четырёх установок и насобирали на полную загрузку. Правда, для этого пришлось издалека подтаскивать по два-три бревна. Вот тут я и узнал, что такое «гак». Так называется устройство с крюком и блоками, по которым двигается трос. Оно казался таким тяжёлым, мне пришлось его и толкать, и тянуть, чтобы зацепить груз. Время было уже около двенадцати часов дня, когда мы загрузили КИРОВЕЦ и, сказав ещё раз спасибо этому водителю, поехали в посёлок. Благополучно добравшись до гаража, мы принялись делать полную ревизию автокрану.

Пока мы работали, от выпитой сгущёнки у меня урчало в животе и подступала тошнота. Я уже сто раз пожалел, что съел её, и это ещё хорошо, что я в кусты не бегал, как-то обошлось. После того случая, на сгущёнку я смотреть не мог два года.

Подготовку крана к работе мы закончили часам к восьми вечера и поехали грузить машины с верховьев Халаткана. Про сон и отдых мы только мечтали.

Как только я немного освоился, сев в кабину ЗИЛа, пел песни. Я пел всё что знал и меня никто не останавливал. Ни крановщик Коля, ни второй грузчик Саня ни разу не сказали, заткнись, надоел, а наоборот, говорили пой Серёжа. Отработав в лесу ещё сутки, уже в наступившей темноте, мы сходили в столовую и пришли в палатку. Я думал, что сейчас лягу спать, ноне тут-то было. Мне спать не дали, говорят ты самый молодой, вот и вари сосиски, а сами играют в карты. Мне положили целый пакет сосисок, показали кастрюлю и сказали: «Действуй!» Кастрюля была почти ведёрная. Если честно, я сам давно не ел сосисок, хоть и поужинали мы, но пару штук я бы съел. Я в карты не играл, эту привычку из себя выбросил ещё в пятнадцать лет, когда понял, что мне в карты не везёт, а играть чтобы проигрывать, я не буду. За варившимися сосисками я следил строго, а когда я понял, что они сварились, объявил: «Сосиски готовы, их уже полкастрюли». Но никто не среагировал на мои слова, так все были увлечены игрой. Немного позже, чей-то голос произнёс: «Вари их, пока полная кастрюля не будет». Тут конечно, все захохотали, но игру отложили и принялись за еду. Я забрал свои заработанные две сосиски, сел на кровать и с большим наслаждением съел их. Какими вкусными они мне показались, особенно после той сгущёнки. После сосисок все пили чай, очень крепкий и почти без сахара. Ятоже попил чаю и хотел ложиться спать, но и тут я ошибся, мне опять нашли работу.

Старый зэк, дядя Коля, который болели не ходил на работу, вдруг замёрз и предложил мне затопить печь. Он вместе со всеми играл в карты и ржал не хуже других, а тут ему вдруг стало холодно. Погода на улице стояла сырая и в нетопленой палатке было прохладно. Тут я вспомнил, что одежда наша была влажной и к утру может не высохнуть. Я вышел на улицу, но у своей палатки не увидел дров. Я их видел у других палаток, но взять их не мог. Я пришёл в свою палатку и говорю: «Топить нечем, дров нет». И все тот же дядя Коля, худой и больной, сказал мне: «Серега, ты в тайге замёрзнешь». Но я ему ответил, что я не замёрзну, у меня свои дрова будут, а воровать от чужих палаток я не буду. Тут все как по команде бросили игру и уставились на меня. Я молча смотрел на них, а они все на меня. Наконец, Иван Яковлевич сказал, что я прав. Почему у всех палаток есть дрова, а у нашей нет и добавил, что мы же ещё не всё знаем, так как работаем всего три дня. И тут Саня Дударев, мой напарник, молча вышел из палатки и через две минуты принёс большую охапку дров, положил и сказал: «Топи Серёжа», и я затопил. Потом я лёг спать и быстро уснул, не обращая внимания на картёжников.

Утро наступило быстро, я бы сказал, очень быстро. Мы встали в восемь часов, так как рабочий день начинался в девять. Нам спешить было некуда, наш кран стоял рядом с палаткой. По пути в столовую я спросил у напарника Сани, кто этот дядя Коля, что так лихо мной командовал вчерашним вечером. В ответ я услышал то, о чём и не думал услышать. Оказывается, наш зам. директора леспромхоза, Пехтерев Николай Павлович, сам бывший «зек», отсидел около четырнадцати лет, в общей сложности. В связи со своим положением помогал некоторым освободившимся, устраивал их на работу. Надо сказать, они его боялись и вели себя тихо. Они знали, что Николай Павлович с ними сам, без судей и прокуроров разберётся.

И вот этот «дядя» Коля, матёрый жулик, чуть не помер в тюрьме. Просто, кожа да кости, но командовать ему хотелось. Хорошо, что я сутками работал и его почти не видел. А потом, месяца через два, его вообще не стало. Но кроме этого дяди Колив посёлке были ещё такие же, из «бывших». Например, крановщик Анатолий Родионович Азолин, он тоже за мародерство отсидел четырнадцать лет. Его жена, Галина Никаноров- на, работала мастером пилорамы, спокойная добродушная женщина. А Родионович, как я его звал потом, вообще был везде заводилой, шустрый и тоже сильно худой, но прыти ему было не занимать. На кране он работал как молодой, простоспец! КИРОВЦЫ он иногда грузил за два подъёма, а это ведь больше двадцати кубов. Когда в очередной раз наш кран сломался, меня направили к Родионовичу, он почему-то работал с одним грузчиком. Вот тогда я и увидел, как работает Азолин, мне казалось, что, Коля Качан самый опытный, а оказалось нет. Азолин и в тюрьме работал на кране. Работал он тоже сутками и почти всегда занимал первые места по отгрузке. А за первое место, платили по сорок процентов премии. Некоторые говорили, что он жадный, я тоже сначала так считал, пока не поговорил с ним, вернее он со мной на тему, как зарабатывать деньги. И вот, что он мне сказал. У него было много облигаций и, если эти облигации за месяц не выиграли пять тысяч рублей, то он считает, что его обокрали. То есть, кроме зарплаты, у него было не менее пяти тысяч рублей от выигранных облигаций. Пока он работал на автокране зарплата у него была около тысячи рублей. Думаю, что он зарабатывал больше всех.

Позже я понял, чем отличался Азолин от других мужиков, привезёт нас на рыбалку или охоту и со словами: «Идите добывайте, нечего тут сидеть», отправит всех от машины. Сам рванёт полстакана водки и варит что-нибудь поесть, просто так не сидел. Могу смело сказать, что меня он уважал, я не лез к нему в душу с разными расспросами, и он ценил это. Проего жену, Галину Никаноровну, тоже говорили, что она жадная. Однажды мой друг Витя Панин сказал: «Она за рубль спрыгнет с трубы котельной». А труба котельной на Яне, высотой метров двадцать, если не больше. Вот и представьте, полная пожилая женщина лезет на эту трубу, чтобы за один рубль спрыгнуть с неё! А может это и не жадность была, а бережливость?

Дня три я работал с Родионовичем, а Витя, который жил с нами в одной палатке, у него был единственным грузчиком. С первого дня я заметил, что Азолин никогда не кричал, даже если я не так держу пачку. Он спокойно говорил, чтобы я потянул, или оттолкнул пачку, но криков и ма- терков я от него не слышал. Если бы мне предложили работать с Азоли- ным, я согласился бы без раздумий, но я был приписан к другому крану.

Один разна погрузке леса мне придавило правую ногу, как она выдержала упавшее на неё бревно, не знаю. В ту ночь мы грузили пиловочник на полуприцеп КИРОВЦА, подвели стропа под пачку, но длины их не хватало. Я держал руками стропы за петли, упершись правой ногой в лежащее наверху бревно. Крановщик потихоньку натягивал стропы, пачка с лесом шевелилась и собиралась в кучку, уплотнялась. Тут верхнее бревно и падает мне на ногу. Я сразу заорал, как резаный, ведь бревно давит. Оно килограмм двести точно весило. Саня с Колей быстро подскочили с ломиком и приподняли это бревно, чтобы я мог вытащить свою ногу. С неделю я хромал, но работал, не обращая на это внимания. Коля и Саня так и звали меня «придавленный», а как перестал хромать, перестали и дразнить.

Шёл уже август месяц, и в речке Халаткан хорошо клевал хариус. И мужчины, и женщины рыбачили спиннингами на самодельные мушки и налавливали чуть ли не по ведру. Правда, когда была чистая вода.