Читать книгу Две стороны жизни - - Страница 8

Ночь стала для Артёма пыткой бессонницы. Он лежал рядом с Ликой, притворяясь спящим, но каждый его мускул был напряжен до предела. Тело, привыкшее к идеальному подчинению, вдруг вышло из повиновения. Под веками стоял сухой, колючий жар, а в висках отдавался тяжелый, назойливый стук, словно кто-то молоточком отбивал такт его собственного бессилия.

Запах дорогого коньяка, выпитого в одиночку после ссоры, смешивался с ароматом ее шампуня, и эта смесь вызывала тошноту. Он ворочался, пытаясь найти позу, в которой мозг наконец отключится, но вместо сна на него обрушивалось прошлое. Не смутные образы, а яркие, пронзительные вспышки, которые он десятилетиями держал за семью печатями.

Перед ним стоял тот самый убогий офис. Пахло пылью, свежей краской и дешевым кофе. Дмитрий, его Димка, сидел напротив, размахивая руками, его глаза горели.

«Артем, ты только послушай! Эта идея – она же гениальна в своей простоте! Никто до такого не додумался! Мы станем богами этого рынка! Вместе!»

А потом… потом другая сцена. Холодный, просторный кабинет, пахнущий уже не кофе, а деньгами. Он, Артём, сидит за большим столом, а Дмитрий стоит напротив. Его лицо, всегда такое открытое, искажено недоверием, которое медленно, с леденящей душу ясностью, сменяется пониманием. И болью. Такая тихая, безмолвная боль, от которой у самого Артёма тогда сжалось горло.

«Ты… ты украл. Ты подал заявку один. На своё имя. На наши наработки».

И его собственный голос, прозвучавший тогда плохо и чужо: «Деловой мир жесток, Димка. Идеи ничьи. Побеждает тот, кто первый их оформляет».

Он видел, как гаснут глаза друга. Как рушится что-то важное, хрупкое и навсегда невозвратимое. Он слышал тихий щелчок захлопнувшейся двери. И этот щелчок отдавался в его черепе сейчас, громче любого грома.

«Счастливым? – мысленно выкрикнул он в тишину, обращаясь к призраку Лики, к призраку самого себя. – Да, я был им! Пока не прозрел. Пока не понял, что дружба, доверие, все эти сантименты – это слабость. Балласт. Он видел мир через розовые очки, он хотел всего добиться „честно“. Он был тормозом. А я… я просто убрал тормоз. И поехал дальше. Один. Быстрее. Выше. К тому, что имею сейчас».

Но почему тогда эти воспоминания обжигают, как раскаленное железо? Почему образ Дмитрия с его мертвыми глазами встает перед ним четче, чем лицо любого из сегодняшних пациентов?

Он с силой втёр кулаки в веки, пытаясь выдавить, стереть эти картинки. Бесполезно. Они были частью его. Той частью, которую он отрезал и выбросил, но которая, оказалось, не умерла, а лишь ждала своего часа, чтобы восстать из пепла.

Сцена 2: Роковая поездка

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, безрадостным, и город за окном был затянут грязной марлей моросящего дождя. Артём собрался на автомате, движения резкие, угловатые. Он не смотрел на Лику, чувствуя на себе ее молчаливый, тяжелый взгляд. Ее молчание было громче любых упреков.

Он почти выбежал из дома, вдохнув влажный, пропитанный выхлопами воздух, как узник, глотнувший свободы. Его машина, мощная, блестящая, стояла у подъезда, обещая скорость, движение, забвение. Он рванул с места, шины с визгом взрыли лужу.

Город проносился за окном смазанным пятном. Он лихорадочно перестраивался, обгонял, вжимался в кресло. Агрессия, копившаяся всю ночь, искала выхода. Каждая помеха на дороге вызывала прилив ярости. Он злился на Лику, вскрывшую его старую рану. Злился на Дмитрия, этот вечный укор его совести. Злился на себя – за эту слабость, за эту неспособность просто забыть и идти дальше.

«Зачем она полезла в тот ящик? Зачем он вообще появился в моей жизни? Зачем я тогда…»

Мысли кружились, как осенние листья в вихре, не складываясь в картину, лишь усиливая хаос внутри.

В салоне зазвучал короткий, вибрирующий сигнал. На экране мультимедиа всплыло сообщение. Имя отправителя заставило его на секунду встрепенуться – Сергей. Тот самый, с кем они когда-то общались втроем: он, Дмитрий и Сергей.

Пальцы сами потянулись к экрану. Сообщение было коротким, как телеграмма, но каждое слово вонзалось, как гвоздь:

«Артём, случайно наткнулся на Дмитрия. Парень в полной… Не узнал сначала. Будь человеком, позвони ему. Кажется, он на краю».

Текст завис перед глазами, буквы плясали. «На краю». Что это значит? Нищета? Отчаяние? Самоуничтожение?

И тут же, как щит, поднялась привычная, циничная реакция. Волна раздражения, горького и едкого.

«Вечно они лезут! – прошипел он сквозь зубы, с силой проводя пальцем по экрану, смахивая уведомление в небытие. – Вечно со своим дешевым состраданием, с призывами к человечности! Разберись со своими проблемами! У меня своих полно!»

Он прибавил газу, пытаясь уйти, убежать от этого голоса из прошлого, от этого призрака, который вдруг обрел плоть в нескольких строчках текста. Его последняя осознанная мысль была не о Лике, не о работе, не о больных. Это был приступ чистейшего, слепого гнева. Отрицания. Яростного, детского отказа принять реальность, в которой его поступки имеют последствия.

Он не заметил, как на мокрый асфальт выкатился мяч. Не увидел мелькнувшую между припаркованными машинами тень – маленькую девочку, бросившуюся за ним.

Удар был абсолютным. Не просто звуком, а всепоглощающей волной, вобравшей в себя все мироздание. Стекло превратилось в миллионы сверкающих осколков, застывших в воздухе. Небо и асфальт поменялись местами в сюрреалистическом балете. Его тело, за долю секунды до этого бывшее напряженным сосудом ярости, вдруг стало невесомым, бесформенным.

Физической боли не было. Был лишь шок, оглушающий, ватный. И в самой сердцевине этого шока – ослепляющая, безжалостно яркая вспышка осознания. Она длилась мгновение, но в нем уместилась вся его жизнь, все его ошибки, вся ложь, которую он себе говорил.

А потом – тишина. Не обычная тишина, а полная, всепоглощающая. И пустота. Бездонная, беззвездная, холодная пустота, в которой не было ни гнева, ни страха, ни мыслей. Ничего.