Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга первая. Травматическая привязанность - Наталия Порывай - Страница 7

Палец дрожал, когда она нажимала на последний вызов в списке. Единственное знакомое имя в океане чужих контактов. Гудки казались вечностью. Каждый удар сердца отдавался в висках глухой, болезненной дробью.

– Настя? – его голос был как плотная, теплая ткань, в которую хотелось завернуться с головой.

– Привет, – ее собственный срывающийся на шепот, предательски задрожал.

– Ты выяснила, где ты? – спросил он, и в его тоне не было ничего, кроме собранного, профессионального внимания.

– Да. – Она сделала усилие, чтобы говорить четче. – Я в Керчи. И похоже, я тут основательно обосновалась. У меня квартира, работа и даже новые… друзья. – Слово «друзья» обожгло язык, вызвав в памяти холодный взгляд Арины.

– Работа? – в его голосе мелькнуло удивление.

– Да, я нашла трудовой договор. Помощник адвоката. – Она механически провела пальцем по пыльной клавиатуре. – Судя по переписке с начальником, у той, что была эти три года, был сложный период, и он дал ей две недели отгулов… – Она замолчала, ком подкативший к горлу, мешал говорить. – Но меня не это сейчас волнует, Стас… – Голос снова сломался, предательски запищав. – Что мне со всем этим делать? У меня сейчас голова разорвется от мыслей. Чужих мыслей! Чужих воспоминаний! Я хочу назад… в свою жизнь. В нашу жизнь!

Рыдания, сдерживаемые до этого, вырвались наружу. Она плакала громко, безнадежно, заливая ноутбук солеными ручьями.

На той стороне трубки наступила тишина. Не пустая, а густая, насыщенная. Он не перебивал, давая ей выплакаться, быть услышанной в самом своем отчаянии. И когда ее всхлипывания поутихли, его голос прозвучал снова. Твердый. Якорный.

– Слушай меня внимательно, Насть. Глубоко вдохни, – скомандовал он, и она послушно, с судорожным вздохом, втянула воздух. – Ты только что совершила самое главное – нашла точку опоры. Ты знаешь, где ты и что с тобой происходит. Это уже половина дела. Больше половины.

Он сделал паузу, давая ей перевести дух. Она слышала его ровное, спокойное дыхание в трубку и невольно начала подстраивать под него свое, сбивчивое и прерывистое.

– Не пытайся всё понять и решить за один день. Твоя задача сейчас – просто быть. Осмотреться. Никаких резких движений. Ты вернулась, это сейчас твой дом, пусть он и кажется тебе чужим. Дай себе время заново его обжить. Я с тобой. Я никуда не исчезну.

Но ее сознание, зажатое в тиски паники, выхватывало обрывки, цеплялось за прошлое, как утопающий за соломинку.

– Хорошо, Егор уехал. – Она выдохнула это имя, и оно обожгло, как кипяток. – А Маша? – голос сорвался на высокой ноте, почти детский. Дочь Егора, своя, родная. – Она уехала с ним?

– Да, Насть. – Его ответ был мягким, но окончательным. Словно он аккуратно закрывал дверь, в которую она тщетно пыталась прорваться.

– А мама? Ты что-нибудь слышал о ней? – последняя надежда, последняя ниточка.

– Она тоже за границей.

Все мосты были сожжены. Все двери закрыты. Она осталась одна в чужой крепости с чужими стенами.

– Стас, ты мне нужен, – выдохнула Настя, и в этих словах была вся ее беззащитность.

– Я знаю, родная. Знаю. – Он произнёс это тихо, почти шёпотом, и она с абсолютной ясностью представила его в своем кабинете: он откинулся в кресле, проводя рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. За его спиной – полки с книгами, дипломы, тишина его мира, который сейчас казался таким недостижимым. Настя не знала, как он изменился за эти три года. Его светлые, всегда чуть непослушные кудрявые волосы отросли, и теперь он собирал их в небольшой пучок у затылка. Уголки его серых глаз украсили новые, тонкие морщинки – следы возраста, переживаний и, возможно, долгих ночей за чтением историй болезней. Но физически он оставался тем же крепким, широкоплечим мужчиной, чьи сильные, спокойные руки она помнила до мельчайших деталей.

– Я не справлюсь с этим без тебя, – тихо добавила она, чувствуя, новые отпечатки времени, заставляющие что-то болезненно сжиматься у неё внутри.

– Слушай, дай мне пару часов, чтобы сориентироваться, у меня через полчаса приём. Но потом я свободен. Я позвоню, и мы подумаем, что делать дальше. Хорошо?

Он замолчал, давая ей проглотить эту информацию. Прием. У него есть другие пациенты, другие жизни, которые нужно спасать. А она здесь, в ловушке.

– А пока… просто дыши, – заполнил Стас пустоту. – Ляг, закрой глаза. Не пытайся всё вспомнить сразу. Я буду на связи. Ты не одна, я обещаю.

Но обещание было таким далеким, таким эфемерным по сравнению с леденящим ужасом одиночества, что сжимал ее грудь.

– Стас, если ты не приедешь, я руки на себя наложу! – сорвался с губ, крик отчаяния, последний аргумент загнанного в угол зверя.

Голос друга изменился мгновенно. Вся мягкость испарилась, осталась только стальная, отточенная профессионалом твердость. Теперь это был голос психиатра, берущего контроль над ситуацией.

– Настя, слушай меня внимательно. Ты сейчас сделаешь глубокий вдох и выдох. – Его слова прозвучали чётко, размеренно, без тени паники. Он не испугался угрозы. Он ее обрабатывал. – Я не просто так спрашивал, где ты. Я собираюсь приехать.

Он сделал небольшую, рассчитанную паузу, чтобы эти слова дошли до ее сознания, перекрывая вихрь паники.

– Но, чтобы я мог приехать, ты должна оставаться там и в настоящем. Прямо сейчас. Почувствуй пол под ногами. Опиши мне, что ты видишь перед собой?

– Давай без этих твоих медицинских штучек, ладно? – огрызнулась она, но слабо. Его спокойствие действовало как наркотик, притупляя остроту страха. – Я держусь, Стас. Пока держусь. Но ты мне нужен… – Она замолчала, а потом выдавила из себя главный вопрос, терзавший ее с момента прочтения дневника. – И объясни, что такое ПРЛ?

– Зачем тебе? – его голос снова стал осторожным.

– У той, что жила за меня три года, диагностировано.

На другом конце телефона повисло молчание. Стас взвешивал слова, подбирая самые точные и наименее травмирующие.

– ПРЛ… Пограничное расстройство личности, – начал он, медленно, будто читая лекцию. – Это как жить без кожи. Каждая эмоция – боль, каждое отвержение – катастрофа. Постоянная буря страха быть брошенной и ярости от этой беспомощности.

– Страх брошенности? Это как? – она впилась в телефон, словно могла через него увидеть его лицо.

– Представь, что для тебя каждая разлука – даже на час – это не «до завтра», а «навсегда». Мозг так устроен, что он не видит разницы. Для него любое расставание – конец света. Поэтому ты цепляешься за людей так, словно тонешь. – Он говорил, подбирая метафоры, которые она могла бы понять. – А если человек всё же уходит… включается адская боль. Та, что невыносима. И чтобы её заглушить, ты можешь впасть в ярость, причинить боль себе или другому… или броситься в новые отношения, лишь бы не оставаться с этой пустотой внутри. Это не каприз. Это инстинктивная попытка выжить.

Его слова попадали прямо в цель, как снайперские пули. Они объясняли все. Истеричные записи в дневнике, эту душащую зависимость от Арины, этот ужас перед ее отъездом.

– Она, та, что была за меня, постоянно писала про какую-то Арину, которая в итоге ее бросила, укатив куда-то… – прошептала Настя.

– Для человека с ПРЛ уход кого-то – это не просто грусть. Это подтверждение самого большого кошмара – что его действительно можно бросить. Что он недостоин любви. Что он никому не нужен.

– То есть, это могло повлиять на мое возвращение? – ее голос стал тише, она начала понимать жуткую логику происходящего.

– Конечно! – ответил он без тени сомнения. – Твое возвращение – не случайность. Это крайняя мера защиты. Ответ на катастрофу. Ее психика не выдержала боли, и… включился аварийный режим. Вернулась ты. Та, кто была до этой травмы. Только, умоляю, не «уходи» снова. Держись.

– Мне кажется, та, другая, вообще жить не хотела, поэтому «уступила» сознание мне, – выдохнула Настя страшную догадку.

– Все возможно, – не стал спорить Стас. – Родная, тебе нужно лечиться. Профессионально. Давай я приеду, и мы обсудим это? Я помогу.

– Может, мне стоит бросить все и вернуться? – в ее голосе зазвучала надежда. Вернуться в Челябинск. В прошлое. Стереть эти три года.

Он снова замолчал. И в этой паузе она «услышала» ответ.

– Не стоит. Нужно сначала понять, что за жизнь у тебя там, – сказал Стас осторожно. – А здесь…

«…у меня ничего не осталось», – закончила за него она мысленно, и тишина в трубке подтвердила эту догадку.

– Я приеду, Насть, – повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просто уверенность, а обещание. Железное и нерушимое.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела на чужие южные деревья. Впервые за этот день ее дыхание стало ровнее. Он приедет. Он – ее якорь спокойствия в этом бушующем океане хаоса.