Читать книгу Шарль Бодлер. Цветы зла. Перевод на русский Геннадия Ганичева - - Страница 2

Когда согласно предписанью высших сил

Поэт явился в мир, мир скучный сей,

Мать, ужаснувшись, и полна проклятий, возопила.

На Бога с кулаками прёт (о, Боже милосердный!):

– «Ах! Лучше бы гадюк я ворох нарожала,

Чем вы́носить такого вот ублюдка.

Будь проклята та ночь, то ложе,

Где искупление моё я зачала.

Но раз уж ты меня среди всех женщин выбрал,

Чтоб мужу грустному тем больше досадить,

Я выродка сего не брошу в печки пламя,

Как если б бальным был любви билетом.

Возненавидь меня, о, Боже! Захлебнусь

В презрении к рожденному отродью, орудью

Твоей злости. Я выкорчую это злое семя,

Клянусь, клянусь, ему не дам я прорасти!».

Так в ненависти мать заходится до воя,

Не понимая вечности высокий смысл,

В Геенне для себя костер готовя:

Костер для преступлений материнских.

Но Ангел сам хранит дитя незримо,

Дитя отверженное нежится под солнцем.

Воды вместо простой – нектар ему,

Простая корка – та амброзией младенцу.

Играет с ветром он, болтает с облаками;

Пускаясь в крестный путь, со всеми он поёт.

Так светел, радостен ребенок тот, паломник,

Что Дух, услышав пение его, умильно плачет.

Хотел бы он любить, но вызывает страх,

Его спокойствие трактуют как надменность,

Всё ждут-пождут, когда ж он загрустит,

При случае они всегда жестоки.

В вино и хлеб его то просто грязно плюнут,

А то и подмешают хитро пепла, —

А сами лицемерно в грязи упрекают.

Бог знает, в чём клеймит его толпа.

Жена его давай орать, где ни придётся:

«Раз ты меня красивою находишь, обожай!

В богини нынче я античные подамся,

Как их, ты золотом меня прилежно украшай;

Упьюсь я миррой, ладаном и нардом.

Стоят пусть на коленях, мяса, вина пусть несут.

Со смехом в его сердце свой алтарь воздвигну,

Присвою я себе божественный статут!

Когда же нечестивый фарс и мне осточертеет,

Я твердо, нежно руку положу ему на грудь,

И ноготки мои, как гарпии, прочертят

До сердца, сердца самого свой путь.

Я вырву сердце из груди его. И кровоточит,

Трепещет и дрожит оно в руке моей, как птица.

С презреньем брошу я его моей собачке милой —

«А что ж, собаченька, тебе не подкормиться?»».

Но к трону Вышнему поэт свой взор вздымает.

Туда, в молитве, безмятежный, простирает руки.

И дух, как молнья, вдохновенье озаряет —

И что ему толпы безумной крик и поруганье?

«Благословен, Господь, за то, что дал страданья

Как средство неба от всех наших нечистот.

Да причастятся те к святым тем сладострастьям,

Страданья кто и глубину, и сущность познаёт.

Я знаю, Ты хранишь местечко для поэта

В рядах блаженных всех небесных легионов,

И приглашаешь Ты его на вечный праздник

Господств и добродетелей, престолов.

Я знаю, что страдание дарует благородство,

Что неподвластно ни земле, ни аду.

Мне вечность создает корону первородства.

Признают все миры величие страданья.

Возьми хоть все Пальмиры украшенья,

Металлы дивные и жемчуга морей, —

Да разве что-то выдержит сравненье

С сияющей красой, с короною моей?

Свет чистый ту корону создавал,

Очаг священный выковал её лучи,

И рядом с ней глаза людей – как зеркала,

Что тёмны, жалки и пусты в ночи».