Читать книгу Кисет с землёй и кровью - - Страница 13

Это была бочка. Чёрная железная бочка из-под нефтепродуктов. С левой стороны она сильно проржавела. Примерно на четверть бочка была набита обломками кирпичей, обильно присыпанных красной кирпичной же пылью, ошмётками искорёженной арматуры, кусками вырванного из стен бетона и всяким другим громыхающим хламом.

– Вон тот что-то видел, – старшина Гаврилюк кивнул на молодого парнишку, сидящего на бревне и явно русского, на голове которого военврач и немолодой санитар в ватнике поверх серого халата мастерили из бинтов смешной чепчик с завязками бантиком под подбородком, – слесарь, на 820-м заводе работает, репатриированный, с Белоруссии угнали…

Пацан с перебинтованной головой испуганно прижимал к себе несколько пар брезентовых рукавиц. Когда Крюков со свитой подошёл к нему, он, безошибочно признав высокое начальство, втянул голову в чепчике в худые плечи и ещё сильнее прижал к груди рукавицы. Крюков сел перед ним на корточки, указательным пальцем сдвинул шляпу на затылок, посмотрел прямо в глаза. Парень уставился в землю, военврач и санитар, закончив работу, пошли к другим раненным, сидящим и стоящим возле противоположной стены.

– Как звать-то? – снисходительно спросил пацана Крюков и неожиданно взялся пятернёй за его подбородок, повернув его голову вначале налево, внимательно рассмотрев в профиль, а потом направо, так же внимательно рассмотрев лицо в анфас.

– Фёдором. Кравчук я, Фёдор. Ничего не видел, – сказал пацан, даже не пытаясь освободить свой подбородок из пальцев Крюкова.

– А на толкучке что делал? – Крюков повторил манипуляцию «профиль – анфас» с подбородком парня.

– Арбайтсхемдшуи, то есть рукавишки продавал, – парень покраснел, – или на хлеб хотел сменять….

– А где взял свои арб… рукавишки?

Пацан, голову которого цепкие пальцы Крюкова снова повернули в профиль, скосил глаза на Крюкова и сказал, понимая, что ему никто не поверит: «Нашёл…»

– Да ладно, – Крюков наконец-то отпустил подбородок парня, – нашёл… На родном заводе, небось подрезал?

Испугавшись ещё больше, вдруг затараторил: «Они бочку из окна развалки с четвёртого этажа вниз бросили. Вон из того, среднего. Громко так, пыль во все стороны…Я как раз вверх смотрел, на солнышко зажмурился… Сразу после этого кто-то закричал: «Бомба, спасайтесь!» Ну все к воротам и побежали. Давка началась. Прям по людям и бежали…А в воротах уже стояли, сумки вырывали, товар отнимали, карманы рвали… Моего возраста примерно. Один – рыжий такой. Я их и не запомнил толком. Меня с ног сбили, я к стене откатился… А так бы затоптали…»

– Ой-ё-ёй… Из какого, говоришь, окна? – К группе, сгрудившейся вокруг испуганного паренька, подошёл приехавший вместе с переводчиком Гельмутом круглый подвижный человечек с офицерской планшеткой в руках.

– Ойёёй приехал, – прошептал Акулинушков Семейкину в ухо,– товарищ Предтеченский. Народный следователь из прокуратуры Кёнигсбергской области.

Паренёк ткнул рукой в окно: «Из среднего. Верхи которое».

– Ой-ё-ёй, – покачал головой следователь Предтеченский. У него был целый набор интонаций для своего «Ой-ё-ёй». Отдельная – для сломавшегося карандаша, которым он делал какие-то пометки у себя в блокноте, другая – для севшей в фонаре батарейки, третья – для ровного ряда задавленных жертв «взрыва», четвёртая – для начавшейся жары…

У него были «Ой-ё-ёй» грустные, весёлые, шуточные, философски мудрые, злые, недоверчивые, доверительные, ласковые, презрительные, разочарованные, угрожающие, искренне-трагические и притворно- трагические, непреклонные и сомневающиеся… Народный следователь Предтеченский мог разговаривать своими «Ой-ё-ёями», и его бы все понимали.

– А где Эльза? Приехала? – спросил следователя Крюков.

– Вон идёт, – махнул в сторону входа народный следователь.

Эльза, которую так ждали, оказалась огромной немецкой овчаркой. Эльза приехала не одна, а вместе со старшиной милиции Кувалдиным, своим проводником. В этом тандеме человека и собаки Кувалдин явно не был главным. Скорее, он был кем-то вроде переводчика с собачьего на человеческий, приставленного к Эльзе.

Акулинушков протянул руку, чтобы потрепать собаку за ушами. Эльза недовольно зарычала. Старшина Кувалдин успокаивающе похлопал овчарку по лопатке: «Вы нас сегодня не трогайте. Не в настроении мы. Только что работали. На Шпандинене три ограбления сразу»

– Ой-ё-ёй! – покачал головой Предтеченский.

– Да, – Кувалдин потрепал Эльзу между ушами. – Военнослужащие. Из бывших военнопленных. На телеге подъехали, поросёнка застрелили, четырёх кур забрали, оружием угрожали, личные вещи у немца забрали. Эльза вначале в развалки привела, там часть украденного нашла, а потом – прямиком в баню войсковой части. Облаяла солдата. На ём кальсоны, у немца украденные, обнаружили. Сознался под давлением доказательств…

Собака была на длинном поводке. Воспользовавшись этим, она подбежала к Семейкину, обнюхала и, дружелюбно вильнув хвостом, ткнулась большой и твёрдой головой в его ногу.

– Ну вот как там у неё в башке устроено? – Кувалдин уважительно потянул поводок на себя. – Как своего от чужого отличает? Даже «по гражданке» сотрудника унюхала! Видимо, мы, менты, какой-то свой особенный запах выделяем… Хоть по форме, хоть «по гражданке», но выделяем… А иначе как она определяет?

Оперативные сотрудники вместе с Эльзой пошли в развалину, из окна четвёртого этажа которой злоумышленники и выбросили «бомбу». На первом этаже развалки сильно пахло калом и мочой. Торгующие, меняющие и покупающие граждане использовали первый этаж руин в качестве отхожего места. Свою обильную лепту вносили и посетители пяти пивных палаток, расположенных неподалёку.

– Ух, ровно после свадьбы, – жизнерадостно отреагировал Ржавчин, перешагивающий через кучи.

На четвёртый этаж разрушенного дома вела широкая каменная лестница. Между вторым и третьим этажом в лестнице зияла дыра, пробитая танковым снарядом во время штурма города в апреле.

Наверху, возле окна, из которого выбросили бочку, Кувалдин ласково пожурил Эльзу за то, что на первом этаже она «каждую кучу говна обязательно понюхать должна, вот что за интерес?».

Собака почувствовала себя виноватой, сразу взяла след, потянула за собой Кувалдина вниз, но быстро вернулась. Потрепав собаку за ушами, Кувалдин развёл руками: «Не может вам Эльзочка сегодня помочь, дорогие товарищи, след теряет. Натоптано слишком… »

В это время в репродукторе на столбе возле пяти палаток влажно запели: «У меня есть сердце…»

Тут же, на четвёртом этаже, Крюков распределил задачи: Акулинушков вместе с длинным Гельмутом и Ржавчиным идут опрашивать потерпевших раненых, и немцев, и наших, а Семейкин и Аринберг – «изучать бочку».