Читать книгу Кисет с землёй и кровью - - Страница 19

На одной стене клуба было написано большими буквами: «Кёнигсберг немецкий – оплот разбоя». На другой стене, поверх окон, такими же буквами было написано: «Кёнигсберг советский – оплот мира и труда». На третьей стене другими буквами было написано: «Achtung! Rauchen verboten!»

Была ещё четвёртая стена. На ней висел портрет улыбающегося и смотрящего куда-то в сторону Сталина. Через всю стену под портретом тянулась лента красной материи, на которой белыми буквами было написано: «Под знаменем великого Сталина – вперёд, к Победе Социализма!»

Возле этой стены было устроено что-то вроде сцены. На ней стояла деревянная трибуна. Рядом – стол, накрытый красной скатертью. За столом сидели несколько серьёзных мужчин в рабочих спецовках, армейских кителях и гимнастёрках без погон. На трибуне выступал лысый человек. Он был невысокого роста, и если смотреть снизу, из зрительного зала, то казалось, что выступающего как человека нет, а есть только его голова, поставленная на трибуну между пузатым графином и гранёным стаканом. Или что человеческая голова выросла прямо из трибуны.

Перед говорящей головой на трибуне, на длинных, грубо сколоченных скамьях, сидело много рабочих и работниц. Они курили, выпуская струйки дыма в потолок, под которым уже плавало сизое облако.

Ржавчин среди спин в спецовках и промасленных ватниках углядел несколько свободных мест. Расселись. Семейкину досталось место на краю скамьи, между пожилым, лет сорока, рабочим и стариком явно немецкой наружности, в чистенькой спецовке. Безошибочно определив в Семейкине русского, старик явно немецкой наружности уступил ему место, став возле стены.

– Товарищ, – осторожно поинтересовался Семейкин у сидящего рядом с ним второго рабочего, – это товарищ Глухов выступает?

Пожилой рабочий не ответил. Не отреагировал вообще никак. Даже глазом не моргнул.

– Мы мало разоблачаем агрессивность империалистов, поджигателей новой войны… – говорила голова на трибуне.

Неожиданно рабочий, сидящий рядом с Семейкиным, медленно склонил свою голову прямо на его плечо.

– Дяденька, вы чего?! – Семейкин дёрнул плечом, пожилой рабочий убрал голову, протёр глаза, пробасил в ответ: «Извини, заснул чего-то… А что Глухов, про столовку сказал что-нибудь?» При этом рабочий кивнул в сторону трибуны, таким образом ответив на вопрос Семейкина.

– А что про столовку? – переспросил Семейкин.

– Что-что? – пожилой рабочий наконец-то посмотрел на Семейкина. – Новенький, что ли? Трудоустраиваться решил? Так ты нашу столовку вначале посмотри! Помещение закопчённое, столы грязные, ничем не покрытые. Посуду моют в тазу, прямо при посетителях. Мух – мильон! Ложек нет. А готовят так, что…

– Мы живём в значительном окружении населения нашего врага, – говорила голова на трибуне, – а также многочисленной агентуры иностранных разведок, которые интересуются нашим советским Кёнигсбергом как никаким другим городом Советского Союза… Поэтому, – лысая голова на трибуне сделала паузу и обвела зал глазами, – нам надо всегда быть истинно русскими людьми, у которых бдительность – одно из острейших чувств!

В зале раздались аплодисменты. Когда они закончились, из-за стола, покрытого красной скатертью, встал один из мужчин и, указав вытянутой рукой на дверь, сказал: «Наше собрание окончено. За работу, товарищи!»

Гул сдвигаемых скамеек, разговоры на немецком, русском и на странной смести этих двух языков, шарканье рабочей обуви по бетонному полу. Семейкин, переполненный азартом охотничьего пса, идущего по следу, не сговариваясь с остальными членами стаи, действовал автоматически, понимая, что и как. Продираясь сквозь толпу, Крюков, Ржавчин и Семейкин с трёх сторон двинулись к сцене. На ней вышедший из-за трибуны Глухов что-то рассказывал мужчине за столом президиума. Невысокий Акулинушков залез с ногами на скамейку недалеко от единственной двери, перекрыв таким образом выход.

Рабочие вышли. Двое мужчин на сцене, один маленький и лысый, другой высокий, в гимнастёрке без погон, но со знаком «Гвардия» на груди, удивлённо посмотрели на приблизившихся к ним с трёх сторон чужаков, явно не с завода.

– В чём дело, товарищи? – грозно спросил высокий в гимнастёрке с «Гвардией» на груди. – Я парторг завода Волохов, вы кто такие?

Заметив всё ещё стоявшего «с ногами» на лавке Акулинушкова, парторг грозно сказал ему: «Вы, товарищ, с лавки-то сойдите, на ней люди сидят…»

Слезая с хлипкой скамейки, Акулинушков потерял равновесие. Он приземлился на колено, с грохотом опрокинув стоящую перед ним скамью. Это вызвало цепную реакцию, одна скамейка падала, опрокидывая стоящую перед ней, та – следующую, а следующая – ту, которая перед ней. Это скамеечное домино с грохотом докатилось до разговаривающих на сцене мужчин. Парторг Волохов задохнулся от возмущения, открыл рот, но его перебил Крюков.

– Мы, – сказал Крюков, доставая удостоверение, – оперативная группа отдела по борьбе с бандитизмом. У нас вопрос к товарищу Глухову…

Глухов покраснел, завертел головой. Он вопросительно смотрел то на парторга, то на членов опергруппы. Наконец Глухов прокашлялся и выдавил из себя: «А в чём, собственно, дело, товарищи? Я ничего такого…»

– Ну это вы так думаете, – философски пожав плечами заметил Ржавчин, – а что там на самом деле…

Теперь покраснел Волохов. Он вжал плечи в голову и сказал: «Конечно, конечно, товарищи. Побеседуйте. Если я вам буду нужен, то я у себя в кабинете…» Не оглядываясь на Глухова, парторг со вжатой в плечи головой вышел из зала клуба…

– Пальто, – сказал Крюков, – зелёное женское пальто. С оторванным хлястиком. Кто, когда, за сколько, где, кому…

Глухов рассказывал очень подробно. От натуги и желания не упустить ничего его лысая голова несколько раз покрывалась капельками пота. Он вытирал их огромным мятым клетчатым носовым платком с какими-то немецкими монограммами на углах. За время рассказа Глухова Акулинушков успел поставить обрушенные им скамейки, Крюков и Ржавчин сели за стол президиума, а Семейкин облокотился на трибуну.

Вчера у Глухова был выходной. С утра ему надо было зайти в Дом политпросвещения, забрать журнал «Блокнот Агитатора» и брошюру «Жить – Родине служить». Брошюры эти – очень важные в деле политпросвещения рабочих. Как на войне патроны и снаряды. Кстати, сам Глухов в армии – с 1941 года. Служил на Дальнем Востоке. На самой границе с оккупированным Японией государством Маньчжоу-го, в строительном батальоне. В сорок пятом принимал участие в боевых действиях против Квантунской армии японцев. А потом его по партийной путёвке направили на другой край страны, в Кёнигсбергский особый округ.

Так вот. Пальто. Вчера Глухов возвращался из Дома политпроса, когда на пересечении Вагнерштрассе и Барнаульской, возле первой комендатуры, он увидел двух пацанов. Они стояли возле деревянного забора вокруг разрушенной клиники медицинского факультета кёнигсбергского университета «Альбертина». Там сейчас больницу водников начнут строить, в Доме политпроса об этом сказали, на учебе «беседчиков».

Так вот. Пальто. На деревянном заборе том, как-то так сложилось, изначально немцы объявления вывешивали. Ну там… «…Марта Цёпприц ищет сестру Марион. Если вы что-то знаете, сообщите сапожнику Момберу. Ганза-ринг, пятый дом от начала, подвал, со двора». Здесь же вывешивали приказы советского коменданта города, который доводил свои распоряжения до немецкого населения путём расклейки приказов и распоряжений на заборах. Ну там, о том, чтобы для немцев, привлекаемых на работы, установить рабочий день длительностью десять часов и выходных для них не делать, что, конечно же, очень правильно…

Да. Так вот. Пальто. Понятно, что у забора немцы, да и наши, русские, собирались не только для того, чтобы почитать объявления и приказы коменданта на немецком языке. Конечно, тут быстро оформилась одна из городских толкучек. Покупали, меняли, продавали. За советские рубли, немецкие рейхсмарки, польские злотые. А ещё здесь можно было нанять немцев на всякого рода работы по хозяйству. За еду. Или за деньги. Комендатура устраивала облавы, но через некоторое время после них толкучка оживала вновь…

Да. Так вот. Пальто. Их было двое, пацанов. Они и торговали пальто. Глухову женское пальто примерно такого размера было очень нужно. Зачем и почему очень? Глухов замолчал. Потом со вздохом продолжил.

Немка. Марта. Фамилия – Цёпприц. Бес попутал. Он её первый раз на танцах в зоосаде встретил два месяца назад. Но тогда что-то у них не сложилось. А через месяц увидел её возле забора вокруг клиники «Альбертины» этой. Ну и привёл её к себе. В комнате убраться, обед приготовить, воды натаскать, дров наколоть… так многие русские подданные делают. Там, на «большой советской земле», они и думать об этом не могли, а здесь, в Восточной Пруссии, многие обзавелись немецкой прислугой, немецкими женщинами. За детьми присмотреть, в доме прибраться. Постирать, зашить…

Так вот. Марта. Тут у них и началось. Конечно, аморальность это, недостойная большевистской морали. Но Глухов ничего с собой поделать не смог… Природа своё взяла…

Да. Так вот. Пальто. Пацаны продавали его дёшево. Согласились отдать за рейхсмарки. Он и взял. Но в общежитии его увидел вахтёр Войцеховский. Он из Белоруссии. Был под немцами, а когда наши пришли – его в армию записали. Так он здесь и оказался. Тут, на фабрике, много таких.

Да. Пальто. Очень оно Войцеховскому понравилось. Он предложил за него набор тарелок. Фаянсовых. Это было лучше подарить, чем пальто.

Про пацанов? Что за пацаны? Как выглядели? Пацаны как пацаны. Один рыжий, другой босиком… Лет четырнадцать-шестнадцать, кто их сейчас поймёт. Лысые. Подстрижены под машинку. Одеты одинаково. Серые рубашки и штаны чёрные. Нет, точно русские, наши. Матом крыли, будь здоров. Немцы так не могут… Ну купил у них пальто, немного рейхсмарок было с собой. И пошёл себе. Больше их не видел… Всё… Рыжий явно верховодил. Кличка у него смешная такая была. На «ш» что-то… Точно он не помнит.

Глухов сторговал пальто у пацанов примерно через час после «взрыва» на «Пяти палатках». Его спросили, слышал ли он что-то о происшествии на «Пяти палатках», и слова снова посыпались из испуганного прораба.

Говорят, много народу погибло. Да много чего про это говорят… Народец у нас, сами знаете, языками молоть любит. Об этом, кстати, в брошюрке «Жить – Родине служить!» есть смешная картинка. Мужик, толстый и лысый, пасть открыл, а из неё – язык. Такой длинный, на конце в трубочку заворачивается, а на языке написано «Совершенно секретно», а под картинкой – подпись…

– Как же так, товарищ Глухов, – ласково перебил Глухова Акулинушков. – Вот вы тут рабочим про бдительность как острейшее чувство русского человека рассказываете, брошюрки правильные читаете, а сами?

– Ну, начинается, – не выдержал Крюков. Акулинушков всё понял, хлопнул себя ладошкой по рту, замолчал.

Глухов вспоминал кличку рыжего. Что-то смешное. При Глухове второй пацан только один раз к рыжему обратился… При этом второй пацан сильно шепелявил… Какой-то «пед»…

– Чего? – Не понял Крюков. – Какой такой «пед»?

– Ну, кличка у бандита этого мелкого, – Глухов сморщил лоб, – типа Сипопед или Шипопед…. Как-то так….

Крюков принял решение. Глухов поедет с ними к руинам университетской клиники, обнесённой деревянным забором, на толкучку. Там, под «чутким присмотром» Ржавчина и Акулинушкова, они и будут «гулять». И высматривать вчерашних пацанов. Подстриженных под машинку, один рыжий, другой – босой, в одинаковых серых рубашках и чёрных штанах.

Глухов пытался протестовать. У него работа, рабочие, кирпич подвезли, трубы. Ему ударный объект надо заканчивать… На его возражения опера просто не обратили внимания. Словно он и не говорил ничего. Или словно Глухова здесь и не было. Или словно Глухова не было нигде в мире и он просто не существовал. На глазах у рабочих и служащих фабрики Глухова практически под конвоем провели к проходной, к синей «эмке». Вахтёр Войцеховский сам открыл им двери, стараясь не смотреть Глухову в глаза. Он был бледен. Глухов – тоже.

Перед «эмкой» остановились покурить, и Ржавчин неожиданно сказал: «Бабы виноваты!» Все удивлённо посмотрели на него. Ржавчин выпустил струю вонючего дыма от дешёвой папироски в чистое синее небо у себя над головой и сказал: «Главная беда с этими бабами – непредсказуемость. Если попал в историю, где они фигурируют, никогда не знаешь, как это всё тебе вывернется и каким концом по какому месту ударит…»

Струйка дыма снова отправилась в небо, Ржавчин продолжил: «Вот взять хотя бы меня. В июле 1944-го в Алитусе мы с командиром танкового взвода, другом моим боевым, от литовок возвращались… Вдруг видим, лейтенант инженерной службы идёт. С вещмешком. Понятное дело, к ним и идёт, к нашим литовкам. Ну мы ему: «Ты куда, мил человек, такой нарядный собрался?» А он – бежать. Мы за ним. Я кол из забора вытащил и ему по ногам. Начали мы ему объяснять, вежливо так, что нечего инженерной службе у наших литовок делать. Тут нас патруль и загрёб. Привели в штаб дивизии. Под трибунал, говорят, пойдёте, за нападение… Мы молчим. А херли здесь скажешь? А инженера этого начали проверять. Выяснили, что нет такого. Ну, то есть был, но пару недель назад пропал без вести. «Смершевцы» на нашего «инженера» надавили. Власовцем, сука, оказался. Шпионом. В «сидоре» у него рация была. Трофейная, наш «северок». Мне за эту гниду власовца вместо трибунала медальку дали… Вот она какая непредсказуемость. Потому что изначально бабы замешаны… Потому и неизвестно, чем всё кончится…»

Ржавчин щелчком отправил в развалки окурок папиросы, оглядел слушателей, спросил: «Ну что, поехали?» Ржавчин взял прораба под руку: «Прошу!»

Опергруппа вместе со своим добровольным помощником прорабом Глуховым набилась в «эмку». Глухова посадили между Акулинушковым и Ржавчиным на заднее сиденье, на переднем пассажирском вдвоём сели Крюков и Семейкин. Из уважения к начальнику Семейкин уступил ему большую часть сиденья, упёршись бедром в рычаг переключения скоростей.

Водитель Семёнов завёл мотор, вопросительно посмотрел на Крюкова. Тот обернулся назад и спросил Ржавчина: «Матвей Николаевич, а ты сейчас речугу про женскую тему в честь чего задвинул?» Ржавчин удивился. По его мнению, ответ на вопрос Крюкова лежал на поверхности и был всем понятен: «Ну как же! Пальто у нас какое? Женское? Женское! Этот (Ржавчин кивнул на прораба Глухова, зажатого между ним и Акулинушковым) тоже через бабу, да ещё и немку, по партийной части спалился… А Ваня-весовщик? Тоже через бабу к нам в камеру заехал… Потом, стахановка эта раздавленная, из-за которой весь сыр-бор… Не-ет, слишком много женского присутствия в этом деле об убийстве двух и более граждан… Вот поэтому-то у нас вначале всё как по маслу шло, а сейчас ниточка не то чтобы оборвалась, но висит на ниточке наша ниточка… Вся надежда на этого…»

Ржавчин кивнул на побледневшего, с испуганно открытым ртом Глухова. Заметив состояние прораба, он весело хлопнул Глухова по плечу: «Ты, прораб, не ссы. Нам твой моральный облик вторичен. Мы аморальщиков и поглубже тебя каждый день видим. Ты нам помоги этих пацанов взять. Глядишь, и не будет партийного следствия по твоему аморальному делу…»

Глухов закивал головой, сказал, что сделает всё, чтобы помочь органам. Семёнов вежливо кашлянул, напоминая о себе и о вечно раздражающей водителей ситуации: мотор работает, бензин сжигается, а куда ехать – начальство не говорит. Крюков на его покашливание никак не отреагировал.

Договорились так: Ржавчин, Акулинушков и Глухов выставляют «тайный пост» на толкучке возле развалок университетской клиники, а Крюков и Семейкин едут в детскую комнату милиции. Связь договорились держать через расположенную недалеко от толкучки возле разрушенной университетской клиники Первую комендатуру. Кто-то из немногочисленного состава «тайного поста» на толкучке должен был каждый час докладывать о результатах наблюдения по телефону дежурному по комендатуре. Таким же образом, через дежурного, «тайный пост» получал бы инструкции и распоряжения Крюкова. Сам Крюков вместе с Семейкиным отправляется в детскую комнату милиции, искать следы там…