Читать книгу Кисет с землёй и кровью - - Страница 5

Линейный отдел милиции на станции «Кёнигсберг – Пассажирский» располагался рядом со сгоревшим вокзалом. Половина здания осыпалась, не оставив стен, только груду красно-коричневого кирпича. Возле здания отдела – расплющенный трамвай. Семейкин прикинул траекторию и глазами проследил за следами от танковых гусениц. Вне всякого сомнения, трамвай расплющила, прежде чем её подбили, та самая «пантера», стоявшая с опущенным стволом напротив барака с надписью «Зал ожидания».

В отдел они шли пешком. Впереди – старшина и Николай Андреевич в плаще и кепке, за ними – толстый «финансовый работник» с руками за спиной, за ним – два милиционера с автоматами ППШ, вербовщик Василий Харитонович, нелепо обсыпанный пудрой Семейкин и майор. Трое последних – со своей ручной и заплечной кладью. Прохожие, немцы и русские, уступали процессии место, прижимаясь к стенам и кучам битого кирпича по бокам расчищенной улицы, покрытой брусчаткой с утопленными в ней трамвайными рельсами.

Вербовщик всё время болтал, обращаясь то к майору, то к Семейкину, перед которым явно чувствовал себя виноватым: «Я человек учёный, вся жизнь в разъездах, в поездах, всё с народом в общении… Нас на мякине не проведёшь… Я себе специальный кармашек тайный, самолично к пинджаку пришил, там и храню всё ценное… А как же, я – человек ответственный, мне средства доверяют, мне сам товарищ переселенческий инспектор товарищ Приходько говорил: «Ты, Василий Харитонович, большое дело делаешь, на него абы кого не поставят…»

Процессия поднялась на второй этаж по длинной галерее с выбитыми стёклами и гуляющими сквозняками, вошла в дверь с надписью «Милиция». Водопровод в отделении не работал. Длинный милиционер притащил откуда- то ведро воды. Перебросив свой ППШ за спину, длинный поливал из кружки голову Семейкина, склонившегося над раковиной неработающего умывальника в туалете и смывающего с себя пудру. Вода из ведра пахла болотом и рыбой.

– Мы воду тут рядом, – сказал длинный милиционер, – в пожарном водоёме берём… В правом. Раньше в левом брали, он ближе, но там трупов много во время боёв накрошили…И человечьих, и конячих… Пленные немцы чистют и чистют, а они всё всплывают и всплывают… Воняют…

Толстого посадили в кабинете начальника отдела, приковав его левую руку наручниками к батарее. Вербовщика Василия Харитоновича, потерпевшего, увел в соседний кабинет народный следователь, молодой армянин, не выговаривающий букву «р». Армянина милиционеры поздравляли – он уходил на повышение, следователем в транспортную прокуратуру.

Подозрительного майора и пахнущего пудрой, рыбой, болотом и немного мёртвыми немцами Семейкина посадили в «красном уголке» отдела, в зале с разнокалиберными стульями человек на 20, за столом, накрытым плюшевой красной скатертью. В зале – четыре огромных окна, от пола до потолка. Два – со стёклами, два – заколоченные фанерой. В одном окне на фанере были напечатаны типографским способом пять огромных женских туфель и написано на немецком «Boss. Markenschuhe. Alles strahlt!»2

На стене зала висел портрет Сталина. Под портретом – лозунг: «Житель советского Кёнигсберга! Сдавай найденное оружие!»

Поймав за рукав проходившего мимо старшину, Семейкин спросил, на чьё имя писать рапорт.

– Как на чьё? – удивился старшина и уважительно кивнул головой в сторону мужика в плаще. – На имя капитана Крюкова из ОББ…

ОББ! Ого! Так вот он кто, этот мужик в плаще – сотрудник отдела по борьбе с бандитизмом! Капитан!

Семейкин сел за стол президиума, напротив писавшего своё пояснение майора. На столе стояли шахматы. Некоторых фигур не хватало. Их заменили гильзами. Слона белых изображала гильза от зенитного пулемёта «эрликон», гильзы от ТТ заменили отсутствующие пешки чёрных.

Оттопырив пульсирующий от булавочного укола палец, обмотанный клетчатым носовым платком, макнув ручкой «Крупп» в чернильницу, Семейкин начал писать рапорт: «Следовал к месту службы, в купе также следовал гражданин, рост, вес, был одет, лицо одутловатое, представился финансовым работником, следовавшим в, как его… на «Х»… Хайрихтсвальде… Был задержан сотрудниками милиции в зале ожидания станции «Кёнигсберг – Пассажирский» при помощи граждан. Под давлением доказательств…» Ну и так далее… Не в первый раз… Число, подпись.

Майор всё ещё писал пояснение. Лицо у майора было странное, как и сам майор. Широкое, круглое, с неестественно большим подбородком, тонкими губами, спрямлёнными в одну линию… Короче, не рот, а разрез какой-то… Такое впечатление, что майорское лицо вдавили кулаком в самом его центре, а потом в образовавшийся прогиб воткнули длинный острый нос и посадили неестественно маленькие для такого большого лица глазки. Майор почувствовал, что на него смотрят, поднял голову. Семейкин улыбнулся в ответ. Губы майора стали ещё уже и ещё длиннее. Семейкин так и не понял, была это ответная улыбка или какая-то другая эмоция. Майор вернулся к своей пояснительной.

За его спиной худой и длинный милиционер с автоматом шептал, поглядывая на пишущих за столом президиума, второму, коренастому, чуть ниже среднего роста, милиционеру: «…А письмо то надо переписать девять раз и разослать в разные стороны. А кто этого не сделает, того на девятый день постигнет горе…»

Второй, коренастый, чуть ниже среднего, тихо сказал длинному: «Ну что ты придумываешь, Клопцов! Ты же комсомолец!»

Тут Семейкин заметил, что майор не пишет. Его перо зависло над листком бумаги. Майор явно подслушивал, о чём говорят милиционеры за его спиной. Губы на его лице опять стали длиннее и уже, ещё длиннее и уже, чем когда он улыбался Семейкину. Если только он тогда улыбался, а не что-то иное.

Майор заметил, что на него смотрит Семейкин, выпрямился на своём стуле, опять растянул губы, не разжимая… Нет, всё-таки это была улыбка.

– Закончили, товарищи? – в зал заглянул лейтенант с повязкой «дежурный» на рукаве. – Вас, товарищ старший сержант, Николай Андреевич подойти просит.

Семейкин с рапортом пошёл за дежурным. В соседнем помещении тоже висел портрет Сталина и тоже были свежеоштукатурены стены. Сквозь штукатурку проступало изображение насупленных мальчишки и старика в кепках, с винтовками в руках. Они целились чуть пониже Сталина на портрете. Рядом с ними сквозь туман штукатурки проступали готические буквы немецкого слова «Volkssturm!»3

Под словом сидел прикованный наручниками за левую руку к батарее толстый «финансовый работник». Человек в летнем плаще, сотрудник ОББ, расписался в журнале за какой-то толстый пакет, густо усеянный сургучными печатями. Зажав пакет под мышкой, Николай Андреевич начал перебирать женские шмотки в чемодане «финансового работника». Сидящий рядом с чемоданом за столом старшина кому-то звонил по коричневому телефону.

– Да понял, понял я… Понятно всё, присмотрим… – сказал старшина в трубку, прежде чем положить её на рычаг.

Николай Андреевич вопросительно посмотрел на старшину.

– Ну… – ответил на этот взгляд старшина и перешёл на шёпот. – Связался я с комендатурой. Этот майор следует в команду Брюсова при штабе округа. Сейчас они за ним приедут. Пока попросили присмотреть и не отпускать… Я там, в зале, двоих своих посадил, они присмотрят…

Николай Андреевич кивнул головой. Семейкин прокашлялся, чтобы Николай Андреевич обратил на него внимание. Обратил. Протянул руку. Семейкин сделал несколько шагов, вложил в протянутую руку свой рапорт. Быстро прочитав, Николай Андреевич удовлетворённо кивнул головой: «Молодец, хорошо… Вместе в управление поедем. Меня машина ждёт…»

– Есть! – ответил Семейкин. Дежурный лейтенант кивком головы указал на стул возле стены. Семейкин сел.

Николай Андреевич взял со стола очки «финансового работника». Неожиданно Николай Андреевич нацепил очки себе на самый кончик носа. Получилось смешно. Семейкин улыбнулся, лейтенант прыснул, старшина хохотнул, «финансовый» хихикнул, хотя вот кому сейчас должно было быть не до смеха, так это ему.

Не снимая очков, чудом не падающих с крупного носа, Николай Андреевич взял за спинку тяжёлый резной стул и потащил его за собой к прикованному к батарее толстому. Ножки стула с визгом тащились по кафельному полу кабинета. Толстый перестал хихикать, лейтенант – улыбаться, Семейкин поморщился. Скрип ножек неприятно резанул его по животу. Дотащив стул, Николай Андреевич уселся на него верхом прямо напротив толстого.

– А стёклышки-то у тебя, – сказал толстому Николай Андреевич, – не простые, а…

Несколько секунд он подбирал слово, наконец-то подобрал и с удовлетворением кивнул головой: «… а простые. Не увеличивающие. Для камуфляжу, что ли?»

Толстый пожал плечами: «Ну так…»

– Судим? – спросил толстого капитан.

– Семь раз, – ответил толстый.

– Последний раз за что? – спросил капитан.

Толстый шмыгнул носом: «Как социально враждебный элемент…»

– В Кёнигсберг откуда? – спросил капитан.

– Из Коломны, – ответил толстый. И добавил: «Заграничный город хотел посмотреть. Ну и заработать чего…»

– Чемодан где промыслил? – спросил капитан.

– В Коломне, на бану4, – ответил толстый.

– А что… – капитан не успел задать свой вопрос. В коридоре послышались шаги, и в кабинет ворвались двое. Дежурный лейтенант вскочил по стойке смирно. Николай Андреевич медленно слез со своего стула, тоже встал. Как и Семейкин, который сделал это вместе со всеми на всякий случай.

Один из ворвавшихся в помещение – грузный седой мужчина, совсем старик, лет шестидесяти, с невоенной «козлиной» бородкой, с чёрными густыми бровями, нависшими над уставшими глазами, и с погонами полковника на солдатской гимнастерке с расстёгнутым воротом – громко и требовательно спросил: «Где он?!».

Полковник был какой-то совсем не военный полковник. На голове у него вместо форменного головного убора, фуражки или хотя бы пилотки, была вполне себе гражданская летняя дырчатая белая панама с обвисшими полями.

Но к странному полковнику с белой дырчатой шляпой на голове надо было относиться серьёзно. Об этом свидетельствовал его спутник, отглаженный, затянутый в портупею по всем требованиям устава лейтенант в фуражке с васильковым верхом, в тёмно-синих галифе и начищенных сапогах.

– Кто «он», товарищ полковник? – спросил полковника лейтенант с повязкой «дежурный» на рукаве.

– Да какой я вам полковник, голубчик, – раздражённо отреагировал полковник в дырчатой панаме на голове. – Олег Ильич наш где?

– Я здесь, Александр Яковлевич! – крикнул услышавший шум майор из «красного уголка». Через секунду он вошёл в кабинет, за ним тащились два милиционера с автоматами, которым приказали присмотреть. Они вопросительно посмотрели на лейтенанта. Тот махнул рукой, милиционеры ушли.

Странные, абсолютно невоенные майор и полковник радостно обнялись. Похлопав друг друга по спине, они повернулись к лейтенанту в фуражке с васильковым верхом.

– Вот, знакомьтесь, – торжественно сказал полковник в шляпе-панаме своему спутнику – лейтенанту из госбезопасности, о чём свидетельствовала его, лейтенанта, фуражка с васильковым верхом, – наш Олег Ильич из Русского музея. Специалист по мифологии всесоюзного уровня.

Странный полковник хихикнул, поднял указательный палец вверх, подчёркивая важность того, что он сейчас скажет: «Знает, почему бабка и дедка плакали, когда Курочка Ряба снесла им золотое яичко!»

Семейкин вздрогнул. Он вспомнил «Школу имени Пролетарского труда», учительницу русской словесности Таисию Павловну, рассказывающую им сказку о Курочке Рябе, и свой, хоть и заданный с улыбкой, но искренний вопрос: «Почему?» У Таисии Павловны ответа на этот простой вопрос не было. Она покраснела и выгнала Семейкина из класса… С тех пор вопрос

«Почему дед и бабка плакали и пытались разбить золотое яичко?» навсегда поселился в голове Семейкина, всплывая на поверхность при виде куриц, яиц, стариков, бабок, мышей и частых воспоминаний о Таисии Павловне, тоже прочно поселившейся в его мозгу.

– А здесь-то вы как, голубчик, – запереживал полковник, взяв странного невоенного майора за плечи и разглядывая его, – что случилось?

– Товарищ майор помог задержать опасного преступника, – вместо майора ответил лейтенант с повязкой дежурного.

– Чёй та сразу опасного? – возмутился прикованный к батарее толстый, но на него никто не обратил внимания.

– Опасного? – переспросил полковник в панаме. – Какой вы, Олег Ильич, молодец. Ну пойдёмте теперь серьёзным делом займёмся…

Они ушли. Николай Андреевич сказал дежурному лейтенанту: «Команда Брюсова. Понабрали из музеев искусствоведов всяких, близоруких и плоскостопых, присвоили майорские и выше звания, чтобы солдаты не обижали, и сюда, в Кёнигсберг, сокровища и ценности искать, которые немцы варварским образом с наших оккупированных территорий вывезли…»

Николай Андреевич взял свой пухлый конверт с сургучными печатями под мышку, протянул лейтенанту руку: «Ладно, поедем мы».

Дежурный лейтенант отстегнул прикованного к батарее толстого: «А ты, голубчик, в камеру сейчас…»

Говоря «голубчик», дежурный лейтенант передразнивал только что ушедшего сумасшедшего полковника в дырчатой панаме… Все хихикнули, даже толстый.