Читать книгу Кисет с землёй и кровью - - Страница 4

Если бы толстый побежал в другую сторону, к выходу в город, то уже был бы на свободе. Всё, что ему надо было, так это добежать до заваленной кирпичами обгоревшей «пантеры» с перебитой левой гусеницей, стоявшей метрах в десяти от «Зала ожидания», под стеной раздолбанного дома, над обгоревшим подъездным проёмом которого висела печальная каменная голова рыцаря в яйцеобразном шлеме.

Конечно, была опасность, что на бегущего к развалкам толстого обратили бы внимание два конвоира, сидящие с винтовками на груде битого кирпича и играющие в карты, пока их подконвойные, красные от кирпичной пыли немцы, грузили кирпич на грузовик с откинутым задним бортом. Но конвоиры были слишком увлечены игрой…

Толстый побежал в другую сторону. Он забежал в угол «Зала ожидания» под кумачовый лозунг: «Железнодорожники Кёнигсберга! Выше знамя предоктябрьского социалистического соревнования!»

Толстого окружила толпа. Он понимал, что сейчас его будут бить. Он уже получил пару пинков кирзовым сапогом. Толстый прислонился к стене спиной, закрыл голову руками и быстро сел на корточки. В этот момент между толпой и зажатым в угол толстым встал подбежавший к месту происшествия Семейкин.

– Спокойно, товарищи! – Семейкин старался говорить максимально уверенным тоном. – Я из милиции! Сейчас разберёмся.

Для убедительности Семейкин уверенно тряхнул головой. С неё посыпалась пудра, оставив приторно пахнущее белое облачко вокруг. Семейкин посмотрел на толпу. Толпа смотрела на него. Толпа обсыпанному пудрой человеку не верила. В этот момент он не походил на сотрудника милиции.

Взгляд, на который напоролся Семейкин, выделялся из недобро многоглазой толпы. Мужик в сером летнем плаще и кепке в первом ряду, лет сорока, со шрамом над левой бровью, носом-картошкой, порыжевшими от курения усами, голубыми глазами с длинными белёсыми ресницами… Мужик улыбался. В этой улыбке не было ничего хорошего.

– Из милиции? – недоверчиво переспросил мужик. – И документики имеются? Продемонстрируй.

Продравшийся сквозь толпу вербовщик гневно ткнул пальцем в Семейкина и сказал толпе: «Они вместе в одном купе ехали! Заодно!»

Семейкин полез в карман брюк, пытаясь пальцами расстегнуть английскую булавку, на которую был заколот карман. Боковым зрением он заметил, что в ответ нехорошо улыбающийся мужик сунул свою правую руку в отвислый карман плаща. Что там? Нож?

Ах, Дарья Никифоровна, Даша, Дашенька… Хороший совет дала: карман заколоть. Ему ли, старшему сержанту рабоче-крестьянской милиции, не знать, как карманники вытаскивают деньги и документы?

Но булавка не поддавалась. Толпа подходила всё ближе, женщины пропустили вперёд своих мужиков. Уже хорошо. Семейкин вспомнил, как в сорок втором в Ярославле, в трамвае №5, он отбивал от четырёх баб проколовшегося карманника. В тесном салоне трамвая они его щипали, царапали, а одна, на удивление споро скинув туфлю с ноги, лупила несчастного каблуком по голове.

А ещё Семейкин почему-то вспомнил, как в том же Ярославле народный следователь Бузукашвили на банкете по поводу юбилея создания рабочей милиции, выпив, рассказывал: «…Если на месте преступления кровушка аж на потолке, мозги у трупа по стене размазаны, а сам он сорок раз ножом истыкан – я первым делом бабу искать начинаю…»

Булавка не расстёгивалась. Она всё время выскальзывала из потных пальцев. Семейкина толкнули. Семейкин отлетел в угол, где уже сидел скалящийся на толпу из-под своих рук, закрывших голову, толстый. Он прошипел в сторону старшего сержанта: «Ну, ментёнок, огребёшь за компанию…»

– Ща мы щупанём, кто тут из милиции, а кто – из шайки! – крикнула толпа голосом вербовщика.

– А чё их щупать? – снова крикнула толпа, сменив голос вербовщика на женский фальцет. – Не девки же… На месте проучить гадов!

Толпа придвинулась к двум зажатым в углу мужчинам. Семейкин снова наткнулся на глаза мужика с носом картошкой, шрамом над левой бровью и жёлтым от табака квадратиком усов под носом. Мужик в толпе явно был не из толпы. Он по-прежнему плохо улыбался и смотрел на Семейкина. И по- прежнему держал правую руку в кармане своего плаща.

Не спуская глаз с двух мужчин в углу, он сказал Семейкину: «Так что там с документиками? Только медленно, не резво…»

Потом он повернулся в пол-оборота к толпе и сказал: «Товарищи! Давайте без контрреволюционного самосуда!» Семейкин отметил, что мужик в плаще повернулся к толпе так, что не выпустил из поля зрения ни копошащегося Семейкина, ни скалящегося толстого.

И тут булавка расстегнулась. Сделала она это предательски подло. Семейкин насадил свой безымянный палец на булавочное остриё. Засадил глубоко. От боли Семейкин вскрикнул и резко дёрнул руку с торчащей из пальца булавкой прочь из кармана. Мужик в плаще выхватил из кармана наган. Толпа ахнула, крикнула сразу несколькими голосами, среди которых Семейкин узнал голос вербовщика: «У него волына! Ещё один! Заодно! Милиция! Милиция!»

Мужика попытались схватить за руку, он вывернулся, но толпа бросила в него каким-то пыльным мешком, мужик в плаще потерял равновесие и полетел… в тот же самый угол, к Семейкину и толстому. При этом он выронил свой наган. Револьвер упал на дощатый пол и выстрелил. Пуля ударила в потолок, из которого посыпались голубиный помёт, побелка и испуганные клопы.

Семейкин вспомнил, как в клубе резинозавода он с Дарьей смотрел фильм с участием Чарли Чаплина. В этом фильме Чарли Чаплин сбежал из тюрьмы. Глупые тюремщики набросились на него, барахтались в углу друг на друге, мешая друг другу встать. Ну, вот как они сейчас. Но там, в фильме, это было смешно…

Через раздвинутые ноги барахтающегося человека в плаще Семейкин увидел, как сквозь крики, чемоданы и мечущихся людей, работая прикладами, к ним прорывается несколько милиционеров. Первым возле них оказался худой и нескладный милиционер с ППШ. Он сразу наставил автомат на троих барахтающихся в углу мужчин и громко приказал: «Руки вверх!»

– Наконец-то, – отреагировал мужик в плаще.

– Не разговаривать, – крикнул худой и нескладный милиционер, – руки поднять!

Все трое тут же выполнили его приказ.

– Ну, ну, ну… Спокойно, Клопцов, спокойно, – подошедший к длинному и нескладному милицейский старшина положил на ствол его ППШ руку и вежливо поздоровался с мужиком в плаще, сидящим в углу с поднятыми руками.

– Здравствуйте, Николай Андреевич. Стреляли? Руки-то опустите.

– Ну так, – ответил мужик, опустив руки, – предупредительно.

Старшина поднял с пола наган, уважительно протянул его тому, кого он называл Николаем Андреевичем, помог ему подняться. Кивнув головой на Семейкина и толстого, спросил: «А эти что?»

Семейкин медленно достал документы, протянул старшине. Тот не сдвинулся с места, документы взял мужик в плаще. Взял осторожно, на бланке направления, вложенном в удостоверение, Семейкин оставил кровавый отпечаток своего проткнутого булавкой пальца.

– Так… – сказал мужик, – понятно… Вставай, товарищ. И руки можно опустить.

– Вот этот мне пиджак порезал, – к ним осторожно подошёл вербовщик и ткнул пальцем в «финансового работника». – Пятаком порезал, заточенным. Документы и деньги хотел вытащить. Ему вот тот майор не дал… – Вербовщик показал пальцем на абсолютно не военного майора, брезгливо ищущего под скамейкой свою пилотку. – Как набросился на него… Чемоданом его – шарах! А у этого, у толстого, в чемодане бабье всё…

Тут вербовщик понизил голос до шёпота и доверительно сказал мужику в плаще на ухо: «Даже пудра есть…»

– Ну что ж… – резюмировал мужик в плаще. – Попрошу всех пройти в отделение… И майора тоже возьмите… Молодец, майор… И толстого этого… обыщите.