Читать книгу Кисет с землёй и кровью - - Страница 27

За Лисапедом шёл Циркуль. Циркуль был бледен и смотрел себе под ноги. Рядом топал, судя по описанию, Ванька Цурило, за ним все остальные. Замыкал колонну совсем малыш. Он бережно нёс что-то длинное и продолговатое, завёрнутое в тряпьё.

То, что потом в документах громко называлось «ликвидацией банды Лисапеда», со стороны напоминало кадры из фильма с участием Чарли Чаплина. Когда банда проходила мимо засады, Крюков просто вытянул руки и поймал первого попавшегося в них пацана. От страха тот взвизгнул. Остальные бросились бежать. Все, кроме замершего Циркуля и малыша с длинным продолговатым предметом, бережно прижимаемым им к груди. Этот остановился на середине улицы, явно растерявшись. Двое из малолетних бандитов побежали назад, где сразу попали в широко расставленные руки водителя Семёнова, выскочившего из-за афишной тумбы.

Умнее всех поступил Лисапед. Он бросился в развалки, запрыгнул прямо в стрельчатое окно. Ещё немного, и он уйдёт в развалки, где найти его будет невозможно. Но Крюков рассчитал всё правильно. Лисапед запрыгнул в окно, где его уже ждали Ржавчин и Семейкин. Семейкин схватил Лисапеда за правую руку, Ржавчин за левую. Лисапед попробовал выкрутиться, укусить всё того же Ржавчина за палец, но Ржавчин свободной рукой дал ему подзатыльник. Семейкин дёрнул воротник пиджака на Лисапеде вниз, пиджак съехал до самых локтей пацана, из бокового кармана на битый кирпич выпал маленький «дамский» браунинг.

В это время на улице Акулинушков крикнул: «Ложись! У него мина!» Ржавчин, не выпуская руки Лисапеда, моментально упал на гору мусора, увлекая за собой пойманного пацана. Семейкин выглянул в проём окна. Он увидел стоящего посреди брусчатки плачущего малыша, отбросившего грязное тряпьё, под которым он прятал миномётную мину, и поднял её над головой. Вокруг пацана с миной лежали на мостовой все: пойманные пацаны, Крюков, Акулинушков, Семёнов… В конце улицы топали солдатские сапоги, на крики бежал дежурный комендантский взвод, но увидев малыша с миномётной миной над головой, солдаты остановились.

– Не подходите, дяденьки, – сквозь сопли и слёзы лепетал пацан, – взорвёмся. Я в тюрьму не хочу…. Я к мамке хочу…

– Подержи.

Семейкин вздрогнул. Ржавчин протянул ему руку брыкающегося, матерящегося, шипящего, рычащего, но бессильного против двух мужчин Лисапеда. Семейкин принял лисапедовскую руку, сжал запястье задержанного пацана посильней.

– Ой, больно же! – крикнул Лисапед.

– Я тебе за свой укушенный палец и не такое «больно» устрою, пока никто не видит! – Ржавчин, не скрывая удовлетворения, снял с руки Лисапеда часы, надел их на свою руку: «Ну вот теперь – порядок!»

И… Ржавчин перемахнул через окно, отряхнулся от кирпичной пыли и улыбнулся малышу с миной.

– Не подходи, взорвёмся! – прохлюпал малыш. – Дяденька, я вас всех взорву, мне в тюрьму нельзя, я маленький ещё…

Ржавчин, не переставая отряхиваться, спокойно сказал: «Ну, во-первых, не взорвёмся. У тебя мина немецкая, осветительная. Обгоришь только. Будешь такой, некрасивый, вот такой вот…»

Ржавчин оттянул пальцами щёки, обнажив белки своих глаз, а нижней губой накрыл верхнюю. Получилось смешно. Пацан с миной сквозь всхлипы вдруг улыбнулся. Ржавчин потёр голенища сапог друг о друга, продолжил: «…Так что давай свою мину сюда…» Пацан настороженно протянул мину. Ржавчин взял её обеими руками, внимательно осмотрел.

– Вот видишь, написано по-немецки, – он показал заинтересовавшемуся пацану, всё ещё всхлипывающему, надпись на мине, – «Белёйхтунг». Значит, осветительная. А давай её сейчас в развалку бросим? Она красиво горит.

– Давайте, дяденька, – пацан даже подпрыгнул на месте.

Ржавчин осмотрел взрыватель на мине, что-то крутанул, спрятал несопротивляющегося пацана себе за спину, широко размахнувшись, бросил мину в развалки. Там что-то хлопнуло, загорелось зелёным, ярко освещая засыпанную обломками цемента галерею, её длинные тени плавно поплыли по брусчатке…

– Ух ты, – залепетал пацан. – Здорово!

От восторга он ещё раз подпрыгнул и схватил Ржавчина за руку.

– Ладно, – Ржавчин развернул пацана от зелёных пляшущих на брусчатке готических теней, закрыл ему глаза рукой. – Долго смотреть нельзя, глазенапы свои хитрые испортишь…

Мальчишка хихикнул шутке, шмыгнул полным соплей носом. Ржавчин достал из кармана галифе огромный, как купол парашюта, носовой платок, мальчишка ткнулся в него своим красным от плача носом, старательно, поглядывая на Ржавчина, одобряюще кивающего ему головой, высморкался.

– Ну вот и всё, – сказал Ржавчин и потрепал прилипшего к нему мальчишку по макушке. – Кончилось всё. Пойдём…

Все поднимались с брусчатой мостовой, напуганных пацанов повели в комендатуру.

– А мы точно не в тюрьму идём? – пацан, несколько минут назад угрожавший взорвать всех, недоверчиво посмотрел на Ржавчина, которого держал за руку. Ржавчин остановился, нагнулся над перепачканным малышом, погрозил ему пальцем: «В этот раз – точно не в тюрьму. Но если ты ещё раз…»

– Не, я больше не буду! Точно! Сталиным клянусь! – затараторил мальчишка и… перекрестился.

– А где Лисапед? – спросил всех Крюков. – Семейкин где?

Мина, брошенная Ржавчиным в развалки, лопнув на две части, засветилась горящим зелёным цветом, Семейкин на секунду отвёл от окна глаза.

Лисапеду этой секунды хватило. Он вывернулся, выпрыгнул из пиджака, быстро сунул руку под подкладку и… Это был самый настоящий меч. Как потом напишет в рапорте Крюков, «выполненный из металла жёлтого цвета».

Лисапед со спины рубанул этим коротким мечом из металла жёлтого цвета по руке Семейкина. Семейкин руку отдёрнул. Лисапед промахнулся. Но теперь он был на свободе.

– Твою мать! – выругался Семейкин, а Лисапед нырнул в какую-то нору в стене.

Моментально в голове Семейкина пронеслось, как он, униженный, не оправдавший доверия товарищей, упустивший хоть и малолетнего, но бандита, на счету которого девять самых настоящих трупов, виновато вылезет из окна развалки и разведёт руками: «Ушёл…» А ещё он вспомнил свой сон, старца с факелом в руке и верхом на волке, странное существо с телом змеи на лягушачьих или утиных лапках и с человеческой головой. То самое существо, о котором рассказывал Циркуль, что оно вырезано на золотом мече Лисапеда. Семейкин нырнул в чёрную дыру в стене вслед за Лисапедом, пополз по холодному кирпичному полу, время от времени упираясь головой в склизкий полукруглый потолок. Впереди, совсем рядом, в темноте, на слабый свет в конце этого каменного туннеля, тяжело дыша, полз Лисапед. Совсем близко, совсем рядом. Казалось, протяни руку и схватишь этого паршивца за ногу. Семейкин протягивал. Нога ускользала, Семейкин ловил пустоту.

Туннель кончился. Лисапед выпал из чёрной дыры в когда-то квартиру. Квартира располагалась на втором этаже. Её стены были оклеены обоями с золотым тиснением и вертикальными зелёными полосами. На обоях висели фотографии, перекошенная картина – натюрморт. На одном из окон, пустом, как и все остальные, с выбитыми стёклами, висели шторы с золотой бахромой понизу, зелёные, в цвет выцветшим обоям, тоже выцветшие под солнцем, снегом и дождём.

У квартиры не было потолка. Вверх, этажа на четыре, уходили стены дома, вместо крыши у которого было небо. Там, в небе над развалками, этим совсем другим миром, висела круглая луна. В её свете можно было разглядеть обои других квартир этого дома. Вон там, в самом углу, синие в жёлтый цветочек, там – бордовые, а вот там – бежевые в тонкую белую полоску. Половины пола в квартире тоже не было. Он провалился под тяжестью обрушившихся на него взорвавшихся этажей, их ошмётки с торчащей во все стороны арматурой лежали внизу, а сверху этой груды кирпичей, плитки, паркета, арматуры, деревянных перекрытий лежал перевёрнутый «на попа» диван, обитый зелёным бархатом, уже прогнившим и проколотым в нескольких местах выскочившими металлическими пружинами.

Лисапед пробежал по оставшемуся полу, прыгнул в дверной проём. Семейкин, стараясь не смотреть вниз, на торчащие ржавые штыри, за ним. Дальше – деревянная лестница с тремя выпавшими ступеньками, ведущая в никуда, но с неё, с последней ступеньки, можно прыгнуть на кирпичное перекрытие метр шириной, а пробежав по перекрытию, по винтовой металлической лестнице, где уже грохал каблуками своих ботинок-«гадов» Лисапед, спуститься вниз.

Деревянная лестница выдержала хрупкого Лисапеда, а вот под Семейкиным обрушилась как раз во время прыжка. Он уцепился пальцами за острый край кирпичного перекрытия, попытался ногами оттолкнуться от воздуха и подумал, что лучше было виновато выйти из развалки к товарищам без Лисапеда и этого дурацкого золотого меча, чем грохнуться сейчас вниз, сломать себе ноги, рёбра, проломить голову и медленно и мучительно умирать в надежде, что товарищи его сумеют отыскать, прежде чем он… Семейкин подтянулся на пальцах, вышел на грудь, заполз на кирпичное перекрытие, встал, спустился по железной винтовой лестнице и… понял, что потерял Лисапеда.

Семейкин не знал, куда ему идти. Возвратиться тем же путём было невозможно, рухнувшая деревянная лестница отрезала путь к возвращению, надо было искать новый. Семейкин подошёл к окну. Лисапед стоял во внутреннем дворике спиной к Семейкину, судорожно сжимая золотой меч в руке и испуганно оглядываясь по сторонам. И тут Семейкин услышал. Наверху, прямо над ним, пробежало несколько человек. Свои? Чужие? Кто? Их услышал и Лисапед. Он прижался к стене, выставил золотой меч впереди себя и крикнул Семейкину: «Дяденька мент… Вы в дверь давайте и вниз, ко мне! И пекаль доставайте…» В окнах галереи на другом конце дворика промелькнула тень. Затем другая. Третья, четвёртая. Пятая, шестая. Это был кто-то чужой, не свой. Тени пошептавшись, разделились поровну, побежали по галерее, явно окружая Лисапеда. Лисапед заорал что-то нечленораздельное. Семейкин бросился в дверной проём, сбежал по каменной гулкой лестнице вниз. Вслед ему полетел кирпич. Он упал на цементный пол, отколовшиеся красные осколки разлетелись в разные стороны, один из них пролетел рядом с головой Семейкина, который почувствовал, как осколок кирпича задел волосы на виске.

Лисапед ввалился в ту же комнату, грязный, бледный, напуганный. Он метнул свой золотой меч в темноту дверного проёма за своей спиной и закричал, озираясь по сторонам: «Дяденька мент, пеклик давайте! Стреляйте!»

Лисапед подбежал к Семейкину и увлёк его за собой в нишу в стене. На то место, где только что стоял Семейкин, кто-то сверху бросил кирпич. Семейкин достал ТТ.

– Кто они? – шёпотом спросил он прижавшегося к нему Лисапеда.

– Чёрные охотники. Их ещё крысоедами называют, – прошептал Лисапед, – Камнями сейчас забьют, а потом сварят и съедят…

– Да ладно?! – удивился Семейкин, смотрящий в чёрный проём, куда улетел золотой меч Лисапеда.

– Ну не сварят, – прижавшийся Лисапед явно дрожал, – так съедят, сырыми… Давайте, дяденька мент, выбираться отсюда. Только вы меня не бросайте… Вон в ту дверь нам… Наверно…

– Подожди, – прошептал Семейкин, – две минутки здесь посиди. Я сейчас.

Семейкину надо было пробежать две сквозные комнаты, точнее то, что от них осталось, чтобы добраться до того места, где в груде кирпича лежал брошенный Лисапедом меч из металла жёлтого цвета. Лисапед не успел поймать «дяденьку мента» за штаны. Семейкин бросился в проём, там кто-то, не ожидавший этого, метнулся в темноту, а второй кто-то, спрятавшийся за перекосившейся дверью, замахнулся на него обломком кирпича. Семейкин выстрелил почти в упор, человек, одетый во что-то длинное и чёрное, взвизгнул, осел, обломок кирпича выпал из его руки. Семейкин бросился в соседнюю комнату, больно споткнулся о торчащую арматурину, упал грудью на кучу битого кирпича, схватил за лезвие меч из металла жёлтого цвета, поблёскивающий в падающем сквозь огромную дыру в потолке лунном свете. И только тут он понял, что прямо перед ним сидит на корточках человек. Непонятного возраста, роста, веса, пола и серой рукой держит золотой меч Лисапеда за рукоятку. И отпускать не собирается. А ещё Семейкин услышал, как где-то сверху за его спиной кто-то тяжело дышит. Семейкин выстрелил в человека напротив, потом, не целясь и не оглядываясь, сделал два выстрела куда-то вверх и за себя, схватил меч за освободившуюся рукоятку и бегом кинулся обратно.

Он влетел в комнату, где минуту назад выстрелил в упор в человека в длинном и чёрном, и наступил на клубок крыс, уже пировавших на свежем трупе.

Они с визгом бросились по углам, одна подпрыгнула, пытаясь укусить Семейкина сквозь брючину, но он успел убрать ногу. Другая, огромная, как хорошо откормленный кот, ей Семейкин наступил на хвост, вцепилась ему прямо в край подошвы ботинка.

– Сука! – крикнул Семейкин, мотнул ногой, но крыса не слетела. Тогда Семейкин, со всей силой наступил вцепившейся в ботинок крысой на цементный пол, какая-то плитка, жёлтая, с чёрной розочкой посередине каждая. Крыса хрустнула, заверещала, но ботинок был свободен. Семейкин выскочил из комнаты, оставив крыс доедать мёртвого человека и свою раненную товарку, тут же разорванную на глазах Семейкина в считанные секунды.

Увидев меч в руке у Семейкина, Лисапед покрутил пальцем у виска и сказал:

«Ну ты, дяденька мент, совсем дурак!»

Лисапед кивнул головой в сторону одного из дверных проёмов: «Туда». Выскочили во внутренний дворик, пробежали, прижимаясь к стенам до каких- то ворот, выскочили на брусчатую мостовую, по краям засыпанную битым мусором – останками чьих-то домов, заскочили в окно, над которым непонятно на чём держась, висела эмалевая реклама: улыбающийся толстый пацан с рюкзаком за спиной и надпись на немецком, уже проржавевшая местами: «Hansi: Schokolade – Kakao».

– Куда дальше? – спросил Семейкин Лисапеда. Лисапед молчал. Он заблудился и не знал, куда им дальше.

Начало светать. День обещал быть жарким. Семейкин прижался к стене спиной, в одной руке ТТ, чей ствол поворачивается на каждый подозрительный звук, в другой – меч из металла жёлтого цвета.

– Ладно, – сказал Семейкин Лисапеду – ничего хорошего для себя мы здесь с тобой не высидим, давай куда-то выбираться. Значит, по моей команде выбегаем на улицу и зигзагами по ней, от стенки – к стенке. Понял?

Лисапед кивнул. Он понял. Семейкин досчитал до трёх. Они выскочили на улицу, побежали, вначале в разные стороны, потом друг к другу, столкнулись и зигзагами побежали по улице, виляя между кучами мусора. Они добежали до груды кирпичей, засыпавших проход, перелезли через неё, понимая, насколько они сейчас уязвимы для серых теней и их камней, побежали дальше к тому, что осталось от улицы, упёрлись в баррикаду с надписью «Wir kapitulieren nie!»15 Семейкин подсадил Лисапеда, а тот, уже наверху, всё ещё дрожащий, даже подал Семейкину руку и подержал меч, пока лейтенант залезал на укрепление, перегородившее улицу. И они снова побежали дальше, непонятно куда, в надежде, что куда-нибудь когда- нибудь выберутся…

А потом остатки улицы, по которой они бежали, круто свернули влево. Семейкин осторожно заглянул за угол. За углом на кресле без спинки и без ножек, вместо них были сложены кирпичи, сидел солдат Козинец из комендантского взвода и курил.

Увидев грязных Семейкина и Лисапеда, он погладил свой автомат ППС, щелчком отправил окурок «козьей ноги» в развалки и приветливо сказал: «О! А ваши с нашими вас там ищут. Они на выстрелы пошли. А нас на всякий случай сюда послали. А Михайлову по нужде приспичило… Вот и остановились передохнуть…»

Из руин вышел солдат Михайлов, маленький чуваш со злобным выражением лица. Забросив винтовку за спину, он двумя руками застёгивал ширинку своих галифе.

– А что это у вас такое, товарищ оперуполномоченный? А дайте посмотреть?

–

Михайлов вцепился глазами в меч из жёлтого металла в руке Семейкина. Семейкин разлепил пальцы и посмотрел на рукоять меча. Лисапед воспользовался моментом, попробовал задать стрекоча. Семейкин поймал его за руку. Лисапед взвизгнул: «Больно, дяденька, чего вы?! Отпустите!»

– Ну что вы мальчонку терроризируете, товарищ милиционер, – Михайлов по-прежнему не спускал с жёлтого меча глаз, как приклеенный, – отпустите мальчонку…

Козинец со скрипом вылез из своего кресла. Семейкин заметил, как солдат оглянулся по сторонам, словно хотел убедиться, что их никто не видит. А ещё Семейкин заметил, что Козинец положил руку на рукоятку штык-ножа, болтающегося у него на поясе.

– Дяденьки… – Лисапед, что-то почувствовавший, прижался к Семейкину.

«Зачем ему штык от винтовки, если у него автомат?», – успел подумать Семейкин, наблюдая за рукой Козинца, поглаживающей рукоять штыка.

– Ну что, щенок, недалеко убежал?! – Ржавчин, Семенов, Крюков, сержант Колыбельников и несколько солдат из дежурного взвода вышли из-за угла. Ржавчин первым делом дал отеческий подзатыльник Лисапеду. Лисапед возмутился: «Эй! Нету такого у вас закона!» Ржавчин не обратил на него никакого внимания, обнял грязного Семейкина: «Ну ты, Андрюха, псих вааще ненормальный! Один в развалки сунулся!»

– Я там, товарищ Ржавчин, – Семейкин неопределённо махнул рукой в сторону развалок, – пальнул пару раз в кого-то… Похоже, попал…

– В крысоеда? Ну попал и попал, хрен с ними! – Ржавчин хлопнул Семейкина по плечу. – Там закон один – лишь бы в тебя не попали… А это у тебя что? Ух ты!»

Ржавчин взял меч, потёр пальцами рукоять: «От тварь-то какая! Змеюка. Да ещё с лапами. Лягушачьими… А рожа какая мерзкая, хоть и человеческая! Золотой, что ли?»

Аринберг снял очки, потёр рукой рукоять, посмотрел что-то под рукоятью и даже попробовал меч из металла жёлтого цвета на зуб: «Нет, не золото. Сплав какой-то. Бронза, скорее всего… Медь и олово. Видите, под ручкой окислился. Золото не окисляется… Резьба какая странная… Где-то я уже что- то такое видел… А вот здесь у нас…. Похоже на…»

Аринберг вынул иголку из отворота пиджака, поковырял какую-то грязь под рукоятью меча и сказал: «Похоже на кровь».

В управлении милиции оперативники распределили задержанных «лисапедистов» между собой для допроса. Семейкину доверили допрос Лисапеда. Мол, в развалках установилась между вами невидимая связь, надо использовать этот личный момент для оперативной работы.