Читать книгу Кисет с землёй и кровью - - Страница 6

Во дворе отдела стояла синяя «эмка» с водителем. Николай Андреевич кивнул Семейкину на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем. В этот момент где- то в окнах отдела милиции на транспорте заметались вначале крики, потом звон разбитого стекла, потом выстрелы.

– Что у них там… – Крюков сунул руку в карман плаща. Из дверей отдела выскочил невысокий милиционер с ППШ в руках.

– Чего у вас там? – крикнул ему Крюков.

– Сбежал ворюга этот, – милиционер притормозил, отвечая на вопрос начальства.

– Как сбежал? – удивился Крюков. – Он же в наручниках?

– А в них и сбежал, – пояснил милиционер. – Его Клопцов в камеру повёл по калидору, а он, ворюга этот, как побежит! В окно прыгнул, не посмотрел, что второй этаж. Стекло вышиб, только вчера застеклили. Товарищ лейтенант пальнул пару раз, но какой там!

Крюков махнул рукой, милиционер с автоматом побежал ловить сбежавшего.

– Поехали, – сказал Крюков. – Сбежал так сбежал. Не наше горе.

Всю дорогу Семейкин разглядывал город. Среди развалин было много зелёных деревьев и немцев. Куда-то идущих, что-то тащащих в детских колясках, что-то несущих в мешках за спиной. Немцы были очень чистыми. Их одежда постирана и заштопана, обувь, пускай и стоптанная донельзя, но почищенная. Немцы в основном были женщинами и детьми. Реже встречались старики. За всю поездку Семейкин заметил троих мужчин лет до сорока. У одного, блондина с усами, в немецкой униформе со споротым орлом и знаками различия, до колена не было правой ноги. У другого, в армейском кителе и чёрных, аккуратно заштопанных на коленях и ягодицах брюках, не было правой руки. У третьего, в подранной советской гимнастёрке и клетчатых штанах от пиджачной пары, не было левой ноги выше колена, левой руки, левого глаза и левого уха.

Сквозь первые впечатления Семейкина от того, что осталось от города, прорывались обрывки разговора Николая Андреевича и водителя. Они обсуждали какого-то Гаврилова, не успевшего приехать, а уже занявшегося хозяйственным обрастанием и трофейщиной: распоряжался государственными средствами и продуктами, как лично ему принадлежавшими, устроил своей нигде не работающей жене рабочую продуктовую карточку, содержал за счёт треста немку-прислугу и лично отобрал у немцев шкаф, буфет, ковёр и три стула… За Гавриловым настала история замначальника Управления по гражданским делам Третьего района Кузьмина, систематически поддерживающего личные связи с немкой, представляющего её окружающим как свою жену и отдающего ей всю свою зарплату.

На каком-то перекрёстке «эмка» резко затормозила, чуть не врезавшись в выкатившихся из-за угла четырёх моряков на дамских велосипедах. У моряков были подвёрнуты правые штанины, чтобы брючину не зажевала велосипедная цепь. Один из морячков, увернувшийся от бампера «эмки» и чуть не упавший при этом с чёрного велосипеда, с доброй пьяной улыбкой укоризненно ткнул рукой в направлении «эмки»: «Ну куда же ты прёшь?! Не видишь, мы едем!»

Водитель нажал на клаксон. Морячки, не слезая с велосипедов, покрыли водителя матом. Потом с достоинством, явно заставляя водителя «эмки» ждать, покрутили педали и скрылись за поворотом.

– Вот черти полосатые, – водитель нажал на «газ», словно оправдываясь. – Явно из отряда подводных работ. Комендант города запретил военнослужащим на велосипедах ездить. Всем, кроме посыльных при исполнении. Все неучтённые велосипеды изъяли. А эти всё ездют и ездют. У них изымают, а они ездют. Они, когда фарватер чистили, в Прегеле целую баржу этих велосипедов нашли… Когда у них велосипеды кончаются, водолаза запускают. Он им десять вместо пяти изъятых поднимает…

Проводив взглядом моряков на велосипедах, водитель Семёнов тронулся с места, завернул за угол и вдруг громко рассмеялся.

– Ты чего? – Крюков с удивлением посмотрел на водителя.

Семёнов сквозь смех махнул рукой: «Я тут училку с вокзала позавчера подвозил, из Молотова приехала, по распределению. Едем, значит, едем, а тут крысы к Прегелю на водопой через дорогу побежали. Прямо перед машиной. А училка слепенькая такая, в очках, линзы толстые! Спрашивает меня: «А что это дорога шевелится?» А ей говорю, это не дорога, это крысы. А она как завизжит, я чуть в развалку не врезался!»

Посмеялись все втроём.

Через десять минут они подъехали к четырёхэтажному дому, стоящему среди разрушенных, полуразрушенных, почти совсем не разрушенных и совсем не разрушенных, если не считать выбитых окон и испещрённых выбоинами от пуль и осколков стен, домов.

– Приехали, – сказал водитель Семейкину, потому что Николай Андреевич это знал сам, – выходим…

Семейкин по мраморным ступенькам поднялся за Николаем Андреевичем, потянувшим на себя тяжёлую дверь, обитую позеленевшей то ли медью, то ли латунью, с огромными, во всё полотно резными дубовыми листьями. На одной из створок двери висела деревянная табличка «УМ УМВД по Кёнигсбергской области5».

Дежурный милиционер за массивным письменным столом с другой стороны массивной двери, увидев Крюкова, встал, отдал честь. Над милиционером висел лозунг, написанный на большом красном полотне: «Я не знаю ни одной организации, которая соприкасалась бы с народом больше, чем органы милиции. Не забывайте, что вы соприкасаетесь с лучшими людьми, которые перенесли всю тяготу войны. Умейте любить и ценить этот народ». И подпись – «Иосиф Виссарионович Сталин».

Под транспарантом на стене за спиной дежурного висели два портрета: увеличенные фотографии, явно переснятые с личных дел двух сержантов. Правые углы фотографий были перечёркнуты чёрными прямоугольниками из крепа.

– Это со мной, новый сотрудник, – сказал дежурному Николай Андреевич, кивнув на Семейкина.

Для начала Николай Андреевич повёл Семейкина в столовую. На двух столах стояли две большие кастрюли, на третьем – стопка тарелок. На одной кастрюле коричневой краской от руки было написано «1 блюдо жидкое». На второй – «2 блюдо». Над столами висел лозунг: «Грязные руки грозят бедой! Чтоб хворь тебя не сломила – будь культурен: перед едой мой руки мылом! В. Маяковский». Под лозунгом на листе бумаги висело объявление: «Компот отпускается в посуду посетителей. Ложек нет»

Между столами с кастрюлями сидел на стуле лысый человек в белой поварской куртке на голое тело. Из-под куртки выглядывали синие штаны, заправленные в сапоги. В руках он держал половник. Увидев Николая Андреевича, человек в белой куртке встал: «Здравия желаю, товарищ…»

– Ну, что у нас сегодня? – Николай Андреевич приветливо махнул рукой, не дожидаясь, когда лысый закончит своё официальное приветствие.

Человек пожал плечами: «Так это… Что и вчера…»

– И позавчера, и позапозавчера, и завтра будет, – продолжил его мысль Николай Андреевич.

– Так это, что со склада прислали, то и готовим… – начал оправдываться лысый. – Сегодня только второе осталось. И компот. Борщ весь съели…

– Ладно, – смилостивился Николай Андреевич, – давай нам с товарищем по второму. И компот.

– Так это… – лысый развёл руками. – Вам, товарищ капитан, – положено, а вот товарищу с вами без талона на питание не могу…

– И горчицы побольше. К хлебу, – Николай Андреевич словно не слышал слова лысого.

– Так это… – начал опять лысый, но Николай Андреевич посмотрел ему прямо в глаза и жёстко сказал: «И чашку какую товарищу. И ложку. Только с поезда товарищ…» Лысый осёкся, взял из стопки две тарелки, открыл крышку кастрюли: «Присаживайтесь, сейчас компот и хлеб вынесу… И горчицу…»

На второе была ячневая каша с селёдкой. Ели молча. Николай Андреевич всё время смотрел на Семейкина. Из-за этого взгляда Семейкин поперхнулся селёдочной костью, застрявшей в горле. Чтобы закончить пытку молчанием Семейкин решил есть побыстрее. Он уже скрёб оловянной ложкой, выданной лысым, по дну непривычно синей тарелки из толстого фаянса, когда вдруг отшатнулся от стола и сказал: «Ой!»

– Ну, – не глядя в тарелку Семейкина, сказал Николай Андреевич, – пренебрегают у нас ещё вкусовыми качествами питания, не всегда плавники отделяют. Да их там трое всего, поваров, на всех не наотделяешься…

– Плавники? – переспросил напуганный увиденным у себя в тарелке Семейкин.

– Не, тут вот это…

Он поскрёб ложкой по дну тарелки, разгребая остатки каши со дна: «Вот…»

Крюков заглянул в тарелку. На её дне был рисунок: зелёный фашистский орёл со свастикой в лапах. Николай Андреевич снисходительно откинулся на спинку своего стула: «Такие на складе трофейного управления армии дали. Нету других. Обещали заменить, но… Вообще, здесь этого говна – хоть пруд пруди. А что ты хотел? Германия всё-таки… Поел? Ну пойдём теперь ко мне в кабинет разговаривать серьёзно». При этих словах Николай Андреевич положил руку на пакет, облепленный сургучными печатями, лежащий перед ним на столе.

Они поднялись в просторный вестибюль.

– Запоминай дорогу, – сказал Николай Андреевич, – это здание главного суда Восточной Пруссии. Если заблудишься – спрашивай у людей, тебе в 43-й кабинет, там сегодня ночуешь.

Николай Андреевич подвёл Семейкина к огромному, от пола до высокого, метров пять, потолка, окну. За окном была площадь, окружённая руинами.

– Вот, площадь Трёх Маршалов. У немцев Гитлер-плац была. Самый центр, можно сказать… Ну, пошли…

И они пошли. Здание было какое-то… Острое, просторное, широкое, прямоугольное, непонятное, нелогичное, большое. Светлое там, где уже вставили окна, гулко тёмное там, где оконные проёмы заколотили досками.

В некоторых коридорах было много народа, иногда русских, иногда немцев, в некоторых людей не было вовсе. В одном из таких коридоров, пустых и гулких, им встретился растерянный паренёк лет девятнадцати, с матрасом в обнимку. Паренёк искал общежитие. Николай Андреевич объяснил, как туда пройти. Это было просто: вверх на этаж по широкой лестнице, потом направо, вдоль окон, пока не упрёшься, тогда – налево, там сбоку лестница, вниз, во двор. Во дворе – три двери, в среднюю заходишь, а там дальше такой коридор с колоннами, там людей много будет, спросишь – подскажут…

В одном коридоре мимо Семейкина и Николая Андреевича провели под конвоем задержанного, в другом – человек пять военнопленных немцев, перемазанных побелкой, что-то орали на своём, гоготали и белили потолок, стоя на высоких и шатких козлах. Николай Андреевич прошёл, не обратив на пленных никакого внимания. Впрочем, как и они на него.

В следующем коридоре перед дверью на стуле сидел грустный, завернувшийся в одеяло старик – немец. Рядом стояли двое мужчин, явно русский и явно немец, и курившая папиросу некрасивая женщина – старший лейтенант.

Седой немец в лоснящемся чёрном костюме что-то возмущённо протараторил на своём. Некрасивая женщина перевела русскому: «Мало того, что они отняли у господина Емница единственную его одежду, – при этом переводчица кивнула на старика, закутавшегося в одеяло, – так они ещё не выдают землекопам положенные четыреста граммов хлеба в день…»

Услышав, русский, толстый брюнет с большим носом, упёр руки в бока и ехидно спросил седого немца: «А что же господин пастор не попросит своего бога, чтобы он сбросил ему несколько булок с неба? Потому что он этого не сделает, сколько бы вы ему не молились?!»

Переводчица перевела. Старик в одеяле заплакал. У седого немца, пастора, заиграли желваки на обтянутом серой кожей лице, а толстый брюнет-русский, кивком головы поздоровавшись с проходящим Николаем Андреевичем, победоносно продолжил: «Я могу дать вам хлеб. Значит, для вас я – больше бог, чем ваш бог…»

Возле кабинета с номером 45, нарисованным от руки на фанерной дощечке, прибитой гвоздями к массивной двери, на стуле сидел человек. Пожилой, лет пятидесяти, одетый в серую пиджачную пару, под пиджаком вместо рубашки – выцветшая гимнастёрка, брюки заправлены в жёлтые ботинки с высокой шнуровкой, руки мнут чёрную шляпу.

Увидев приближающегося к кабинету Николая Андреевича, человек встал. Он был худ, высок, сутул.

– Чего тебе? – сказал Николай Андреевич, левой рукой ковыряясь в поисках ключей в кармане своих широких брюк, а правой пожимая высокому седому протянутую руку.

– Тофариш капитан, – сказал седой человек с немецким акцентом, – он опять пьёт.

– Пьёт или бьёт? – уточнил Николай Андреевич.

– Да, пьёт, – высокий кивнул головой и сам себя несильно ткнул кулаком в челюсть.

– Понятно, – сказал Николай Андреевич,– значит, бьёт…

– Да, пьёт, – сказал седой высокий. – Это не пригодно повлешь хорошее настроение среди немецкого населения… Такие недостатки надо уталять…

– Ладно, Гельмут, разберёмся, – Николай Андреевич нашёл в кармане связку ключей, открыл дверь. – Через час приходи, нам сейчас с товарищем поговорить надо.

– Карашо, – сказал Гельмут. Прощаясь, протянул руку Николаю Андреевичу. Николай Андреевич пожал. И тогда Гельмут протянул руку Семейкину. Семейкин растерялся. Пожать руку немцу?! Это же немец!!!

– Ну давай быстрей, – Николай Андреевич распахнул дверь в свой кабинет. Семейкин неловко увернулся от протянутой руки немца и проскользнул в кабинет.

– Гельмут, переводчик, – сказал Николай Андреевич, когда они вошли в кабинет, – антифашист… Хотя они сейчас все антифашисты… Кто их там разберёт. Пока их всех проверишь, а работать сейчас надо. Вон в Фишхаузене назначили советским бургомистром некоего Бёме. Ну такой деловой товарищ, нарадоваться не могли… А он, сука, с 1933 года в «штурмовиках» ходил, обыски у бывших коммунистов проводил, одного на шесть месяцев в концлагерь отправил, а другого принародно избил, когда тот честь фашистскому флагу не отдал… Деньги для своего Гитлера собирал и говорил:

«Тот, кто деньгами не заплатит, будет платить концлагерями…» Мне Гельмут, он тоже из Фишхаузена, всё про него рассказал… Отправили мы этого «антифашистского» бургомистра куда надо…

В кабинете Николая Андреевича стоял стол с телефоном и керосиновой лампой, на одной стене висела карта Восточной Пруссии, на другой – исчёрканный цветными карандашами план Кёнигсберга. За столом, в углу – коричневый прямоугольник сейфа, вдоль стены напротив стола – ряд разнокалиберных стульев, ещё несколько стульев прижались к противоположной от окна стене.

– Садись, – сказал Николай Андреевич и, немного повозившись с металлическим шпингалетом металлической рамы, распахнул окно.

Семейкин сел на один из стульев в ряду, выстроившемся прямо напротив стола хозяина кабинета.

– Нет-нет, здесь у меня задержанные сидят, – Николай Андреевич снял плащ, повесил его на гвоздь, вбитый в стену, вынул из плаща наган, положил на стол.

Семейкин встал, завертел головой. Он не понимал, куда ему сесть. Николай Андреевич подошёл к стульям, прижавшимся к стене напротив окна, резко, словно стул мог от него убежать, схватил один из них за спинку и подтащил к своему столу. Резные ножки стула бессильно заскрипели по паркету. Стул жалобно скрипнул, когда на него сел Семейкин.