Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 11

Задание объявили буднично, почти равнодушно – так сообщают прогноз погоды или номер очереди. Человек за столом говорил спокойно, без нажима, будто не понимал, что в этот момент в зале у нескольких десятков людей одновременно сжались горла.

– У вас есть сутки, – сказал он. – За это время вы должны создать работу. Любую форму. Любой жанр. Единственное условие – это должно быть честно. Не для нас. Для себя.

Марго услышала последнюю фразу отчетливее остальных. Не для нас. Для себя.

Она повторила ее про себя, словно пробовала на вкус. В этом было что-то пугающее. Потому что «для других» она уже умела. Подстраиваться, угадывать, сглаживать. А вот для себя – это было почти обнажение.

Когда их отпустили, коридоры наполнились шумом. Люди говорили одновременно, быстро, громко, будто боялись, что, если замолчат – страх догонит. Кто-то сразу доставал ноутбук, кто-то звонил, кто-то нервно смеялся.

Марго шла медленно. Она чувствовала, как напряжение собирается под кожей, как будто тело готовилось к чему-то важному и не знало, с какой стороны придет удар.

– Сутки, – повторила Лена, догнав ее у лестницы. – Это жестко.

– Да, – ответила Марго.

– Ты уже знаешь, что будешь делать?

Марго покачала головой.

– Нет.

И это было правдой. В голове было пусто – не потому, что не было мыслей, а потому, что они еще не оформились. Как перед дождем, когда воздух тяжелый, но небо молчит.

В номере Марго долго не садилась за стол. Она ходила, останавливалась, снова ходила. Открывала ноутбук – закрывала. Пила воду – забывала про стакан. За окном город продолжал жить, и это раздражало: «Как можно жить, когда тебе дали сутки на правду?»

В коридоре кто-то громко хлопнул дверью. Потом – тишина. Потом – чей-то сдавленный крик. Не злой, не истеричный – сорвавшийся. Марго вздрогнула.

«Кто-то уже не выдержал», – подумала она.

Она села на кровать и уставилась в стену. Внутри поднималось знакомое: желание сделать «правильно». Безопасно. Так, чтобы не задеть, не оголиться, не вызвать слишком сильную реакцию.

И тут – будто между мыслями – всплыло бабушкино сообщение.

«Ты родилась летать».

Марго закрыла глаза. Следом пришел другой голос – живой, теплый, чуть усталый:

«Я всегда в тебе. Даже когда меня нет рядом».

Она резко открыла глаза.

– Нет… – тихо сказала она, будто кому-то возражая. – Это слишком.

Слишком личное.

Слишком больное.

Слишком настоящее.

Она представила зал. Свет. Лица жюри. Чужие взгляды. И текст. Тот самый: про бабушку, про страх уйти, про вину и про любовь, которая не держит, а отпускает.

Руки задрожали.

– Это самоубийство, – прошептала Марго.

И в следующую секунду поняла: «поэтому и надо».

Она открыла ноутбук. Не новый файл – старый. Тот, который никогда никому не показывала. Текст был неровный, местами слишком простой, местами почти детский. Но в нем не было лжи.

Она читала его сама себе – вслух, тихо. Слова цепляли горло. На некоторых строках приходилось останавливаться, дышать. Это был не текст для сцены. Это было письмо. Исповедь. Прощание и благодарность одновременно.

– Я не смогу… – сказала она себе. – Я расплачусь.

«И что?» – вдруг спокойно ответил внутренний голос. «А если расплачешься – перестанешь быть собой?»

Время шло странно. То ускорялось, то вязло. В коридоре снова слышались шаги, голоса, кто-то ругался по телефону. Кто-то смеялся – резко, на грани.

Марго сидела и правила текст – не улучшая, а очищая. Убирала все, что звучало умно. Оставляла только то, что было живым.

К утру она была пуста. И в этой пустоте – готова.

В зале было тяжело. Воздух будто сгустился. Люди сидели, не глядя друг на друга. Кто-то смотрел в пол, кто-то – прямо перед собой, как перед прыжком.

Марго сидела во втором ряду и чувствовала, как сердце бьется ровно. Это было странно. Страшно – да. Но не хаотично.

Когда назвали ее имя, она встала сразу. Без паузы. Как будто если задержится – передумает.

Она вышла в свет.

На секунду зал исчез. Остался только ее голос – внутри.

– Я прочту текст, – сказала Марго. – Он не совсем… сценический.

Кто-то из жюри приподнял бровь. Кто-то кивнул.

Марго вдохнула… и начала.

С первых строк в зале стало тихо. Не напряженно – внимательно. Она не играла, не поднимала голос, не делала пауз там, где «нужно». Она просто читала – как говорила бы бабушке по телефону.

«У меня нет громкой истории. Нет побед, которыми можно прикрыть страх. У меня есть бабушка.

Дом, где я выросла, пах не пирогами – он пах лекарствами, чаем и временем. Время там всегда шло медленнее, будто кто-то специально придерживал стрелки, чтобы я успела вырасти.

Бабушка никогда не говорила мне: «будь сильной». Она говорила: «будь живой».

Когда мне было страшно, она не закрывала мне глаза. Она брала меня за руку и оставалась рядом – пока страх не уставал первым.

Я долго думала, что любовь – это когда держат. Оказывается, любовь – это когда отпускают и не кричат вслед.

Я уехала, а она осталась.

И каждый день я спрашивала себя: имею ли я право идти вперед, если кто-то ждет меня назад?

Я чувствовала вину – теплую, липкую, как ладонь на затылке: не больно, но не вырваться.

Бабушка писала мне редко. Она не умела в длинные сообщения. Она писала коротко, как будто экономила слова для чего-то важного.

Однажды она написала: «Ты родилась летать».

И в этот момент я поняла, что все это время она не держала меня. Она готовила.

Я боюсь потерять ее. Боюсь так, что иногда перестаю дышать.

Но еще больше я боюсь потерять себя и однажды понять, что жила осторожно ради чужого спокойствия.

Если однажды меня не станет рядом, пусть она знает: я не убежала. Я просто пошла туда, куда она меня вырастила.

Я – не смелая. Я – разрешенная.

Мне разрешили быть собой руки, которые держали меня в детстве. Голос, который не говорил «нельзя». Взгляд, который всегда видел больше, чем я показывала.

Если сегодня вы слышите мой голос – в нем есть не только я.

В нем есть чай на кухне. Тихие шаги. Ночная лампа. И женщина, которая никогда не была громкой, но научила меня не молчать.

Я не знаю, чего я стою без сцены. Без света. Без чужих глаз.

Но я точно знаю, кто я с закрытыми глазами.

Я – та, кому однажды сказали: «лети».»

Когда она закончила, тишина не ушла сразу. Она повисла – густая, живая.

Марго стояла и не знала, куда деть руки.

– Спасибо, – сказал кто-то из жюри тихо. Не формально. По-настоящему.

Другой человек наклонился вперед:

– Это… очень смело.

Третий ничего не сказал. Он просто смотрел на нее долго, внимательно, так, как смотрят не на выступление, а на человека.

Марго кивнула и ушла со сцены. Ноги были легкими, почти невесомыми. Внутри не было триумфа. Было освобождение.

В коридоре Лена перехватила ее за руку.

– Что ты читала? – шепнула она. – Там… там все замерли.

Марго выдохнула.

– Про бабушку.

Лена молча обняла ее. Крепко. Без слов.

Марго прижалась лбом к ее плечу и впервые за все время почувствовала: она больше не прячется.

Где-то внутри все еще было страшно. Но теперь страх не закрывал дорогу. Он шел рядом – как напоминание, что она жива.