Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 21

Текст вышел утром – так же буднично, как выходят прогнозы погоды и объявления о скидках.

Марго узнала об этом не из торжественного письма и не из звонка. Она узнала, как узнают обо всем в большом городе: по уведомлению, которое вспыхнуло на экране телефона в метро, среди чужих плеч и чужого дыхания.

«Материал опубликован» – короткая строчка, сухая, почти равнодушная.

Марго стояла у дверей вагона, держась за поручень, и в этот момент снова почувствовала себя той прежней – той, что боялась заблудиться и всем мешать. Только теперь страх был не географический. Теперь она боялась другого: потеряться внутри собственной истории.

Она вышла на своей станции и почти бегом поднялась на улицу. Хотелось воздуха – не потому, что душно, а потому что внутри стало слишком тесно.

Марго остановилась у стены, где обычно курили офисные люди, достала телефон и открыла ссылку.

Страница загрузилась быстро.

И сразу – заголовок.

Он был крупный, уверенный, гладкий. Слишком гладкий. Из тех, что обещают читателю легкое узнавание и безопасную эмоцию: «прочти – и почувствуешь».

Марго посмотрела на него и ощутила странное чувство, будто ей надели на плечи чужую куртку: вроде по размеру, но воротник натирает.

Она прокрутила ниже.

Текст был ее. Формально – ее. Буквы стояли знакомо, порядок абзацев почти совпадал. И все же… что-то было иначе. Как будто в комнате переставили мебель – ты узнаешь пространство, но рука автоматически тянется не туда.

Марго начала читать – не глазами автора, а глазами читателя, пытаясь понять, что теперь «слышно» в этом тексте.

И услышала другое.

В исходнике ее фразы были живыми – местами шероховатыми, местами слишком прямыми, но настоящими. В опубликованной версии все стало аккуратнее. Тише. Вежливее. Боль сгладили так, чтобы она не царапала.

В конце добавили кусочек надежды – ровный, как шов на фабричной одежде. Он не был ложью. Но он был… обязательным. Будто без него текст нельзя выпускать в мир, как ребенка без шапки.

Марго дочитала до конца и замерла.

Сейчас будет главное, подумала она. Сейчас отклики.

Она пролистала вниз.

Комментарии были. Много. Больше, чем в прошлый раз. И тон – другой.

Там было много «спасибо». Много «как вдохновляюще». Много «очень жизненно». Много одинаковых слов – гладких, как камешки, обточенные водой.

Марго читала и чувствовала: да, людям нравится. Да, им удобно. Да, они принимают.

Но внутри почему-то не поднималась радость.

Потому что она искала не похвалу. Она искала то, что в прошлый раз ее испугало и одновременно подтвердило: «Они почувствовали».

Она искала боль, а боли не было.

Не той боли, которая унижает. А той, которая раскрывает человека, заставляет его сказать: «да, это про меня», «да, я тоже», «да, я боюсь».

В прошлый раз были комментарии, от которых у нее сжималось горло. Были признания, чужие истории, шрамы, которые люди вдруг показывали публично. Были и злые слова – но даже они звучали как реакция на живое.

Сейчас – будто кто-то выключил острые углы.

Марго прокрутила вниз еще. И еще.

Она вдруг заметила странное: исчезли комментарии, которые были «неудобными». Те, где люди спорили. Те, где кто-то плакал. Те, где кто-то ругался слишком жестко. Те, где кто-то писал о смерти, о вине, о том, что ночью не может дышать.

Ни одного длинного отклика. Ни одного надрыва. Только короткие, легкие фразы.

Марго почувствовала, как по спине проходит холодок.

Она обновила страницу. Снова посмотрела. Комментарии оставались такими же.

Тогда она поняла: это не случайность.

И в этот момент внутри впервые всплыл вопрос, который до этого она отгоняла, потому что он был слишком опасен – вопрос, от которого меняется путь:

Для кого я пишу?

Для людей – чтобы им было легче? Для себя – чтобы не сойти с ума? Для редакции – чтобы «работало»? Для рынка – чтобы «читалось»? Для бабушки – чтобы оправдать ее веру?

Марго сжала телефон так крепко, что пальцы побелели. Слова наставника об «адаптации» вдруг стали не теорией, а практикой: вот она, адаптация – гладкая, безопасная, эффективная.

И все же… почему ей так пусто?

Она поднялась по лестнице в редакцию, будто шла не на работу, а на объяснение.

Наставник встретил ее так же спокойно, как всегда. На столе лежали новые распечатки, рядом – отчеты по охватам, графики, цифры. В этом мире даже чувства превращались в статистику.

– Видела? – спросил он, не поднимая глаз.

Марго кивнула.

– Видела.

– Хорошо пошло, – сказал наставник. – Реакция теплее. Видишь? Люди не любят, когда их режут.

Марго молчала.

– Так лучше, – добавил он. – Это и называется профессиональный рост.

Марго снова кивнула – механически. А внутри уже не было согласия. Было чувство, что ее тихо учат не писать, а угождать.

Она вернулась домой поздно. В квартире было темно и тихо. Тим не писал. Оливия, вероятно, спала в своем Лондоне, где все было светлее и правильнее. Родители – далеко, в городе, который еще пах бабушкой.

Марго сняла куртку, поставила чайник, но чай так и не заварила. Ей нужно было не тепло, а правда.

Она села за ноутбук, открыла папку с файлами. Там было все: наброски, версии, черновики, документы, сохраненные «на всякий случай». Папка была похожа на ее голову: много слоев, много попыток, много страхов.

Она набрала название рассказа – и увидела список файлов.

«Версия 1». «Версия 2». «Для отправки». «Старое». «Финал».

И где-то внизу – почти забытый файл: «исходник_перед_правками».

Марго открыла его.

Строки появились на экране – те самые, первые, неровные, честные.

И она вдруг не узнала опубликованную версию.

Не потому, что опубликованная была плохая. Нет. Она была гладкая, читабельная, правильная. Она была… чужая в интонации.

А здесь, в исходнике, было дыхание. Были те самые резкие слова, которых она боялась, но которые делали текст живым. Здесь боль не была приправой. Она была основой. Здесь надежда не добавлялась как сахар – она появлялась сама, из самой боли, как свет появляется в конце зимы.

Марго читала – и чувствовала, как у нее дрожат руки.

Потому что внезапно стало ясно: Она может потерять себя не в провале. Не в бедности. Не в одиночестве. Она может потерять себя в успехе, который ее сгладит.

Марго закрыла опубликованную страницу в браузере. Потом снова открыла исходник. Перечитала один абзац дважды. И в этот момент внутри нее окончательно сформировалось то, что раньше было просто тревогой: если ее будут печатать только такой – удобной, безопасной, аккуратной – то однажды она проснется и поймет, что пишет не потому, что не может молчать, а потому что так надо.

Марго откинулась на спинку стула и посмотрела в темноту комнаты.

За окном гудел город. А в ней поднималась тишина – не пустая, а плотная, как перед грозой.

Она еще не знала, как будет сопротивляться.

Но она уже знала: сопротивление началось.

И где-то совсем глубоко, на дне этой тишины, прозвучало бабушкино – не словами, а ощущением:

«Не живи осторожно».

Марго закрыла исходник и сохранила его еще раз – как будто боялась, что завтра у нее отнимут даже память о собственном голосе.