Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 24

Марго ушла из редакции раньше обычного – не потому, что могла, а потому, что иначе бы распалась прямо там, в коридоре, между кофемашиной и стеклянной дверью переговорки.

Она шла по улице и чувствовала странное: город шумел, витрины светились, люди улыбались кому-то в телефоне, у кого-то из пакета торчал багет, у кого-то – букет. Все выглядело нормально, как будто мир не обязан замечать, что внутри одного человека только что произошло маленькое предательство. Не громкое, не очевидное – просто молчание там, где нужна была рука.

«Я не хочу, чтобы тебя сломали. Но ты не понимаешь, как это работает.»

Фраза Тима застряла у нее в голове, как заноза. Она не звучала злой – и от этого болела еще сильнее. В ней было то самое взрослое, холодное «я знаю лучше», которое Марго ненавидела с детства, но которое теперь, кажется, приходилось встречать на каждом шагу.

Вечером она долго сидела у окна. Потом написала Оливии короткое: «Ты можешь поговорить?» – и тут же удалила. Оливия была далеко, и Марго вдруг поняла: ей сейчас нужно не «далеко». Ей нужно понять рядом. Понять, почему Тим молчит так, будто молчание – это способ выжить.

На следующий день Тим сам оказался рядом – будто чувствовал, где она стоит внутри своей тишины.

Он пришел позже остальных, без суеты, без показного делового настроя. Прошел коридор, кивнул кому-то, остановился у кофемашины. Он всегда делал все так, словно старается не занимать много места. Марго заметила это только теперь: он не расправлял плечи, не «входил» в пространство. Он будто всегда был на полшага в сторону, готовый уйти.

Марго поймала его взгляд – короткий, как вспышка. Он не улыбнулся, но и не отвернулся. В этом было что-то вроде признания: да, вчера было тяжело. Да, ты не придумала.

После обеда, когда офис немного притих, Тим подошел к ней сам. Без вступлений, без «как дела». Просто сказал:

– Пойдем.

– Куда? – спросила Марго, хотя уже встала.

– На лестницу. Там тише.

Лестница была узкая, пахла краской и холодом. Снизу тянуло сквозняком. Они сели на ступени – не рядом вплотную, но достаточно близко, чтобы слышать дыхание.

Тим достал сигарету, повертел в пальцах и убрал обратно в пачку.

– Не куришь? – спросил он.

Марго покачала головой.

– Тогда и я не буду, – сказал Тим, и это прозвучало странно: не как галантность, а как привычка подстраиваться. Как будто он всегда выбирал меньшее – меньше шума, меньше конфликта, меньше себя.

Марго молчала, но внутри у нее было слишком много вопросов. Она боялась задать главный – потому что он был самым уязвимым.

– Почему ты молчишь, когда надо говорить? – спросила она наконец.

Тим не ответил сразу. Он смотрел в пространство между перилами, где внизу мелькали чужие ноги.

– Потому что я знаю цену словам, – сказал он тихо. – И знаю цену молчанию тоже.

Марго сжала руки.

– Ты вчера сказал, что я не понимаю, как это работает. Объясни.

Тим усмехнулся – почти без улыбки.

– Объяснить можно только одним способом: рассказать, откуда я это знаю.

Марго почувствовала, как внутри все насторожилось. Словно ей предложили открыть дверь в комнату, куда обычно не водят гостей.

– Расскажи, – сказала она.

Тим помолчал. Потом медленно, будто вытаскивая слова из глубины, начал.

– У меня был отец, который считал, что ребенка нужно «закалять». – Тим произнес это спокойно, но в спокойствии была сдержанная усталость. – Закалять – значит ломать. Чтобы потом «не ныл».

Марго почувствовала, как по коже проходит холодок. Слово «ныл» снова вспыхнуло, но уже в другом контексте: как приговор, которым взрослые прикрывают чужую боль.

– Он не бил меня каждый день, – продолжил Тим, и эта фраза прозвучала особенно страшно, потому что в ней было оправдание, как будто он все еще пытается не обвинять. – Он бил редко. Но правильно. Чтобы я помнил.

Марго невольно задержала дыхание.

Тим говорил не драматично. Не так, как рассказывают, чтобы вызвать жалость. Он говорил так, как говорят люди, которые давно поняли: жалость ничего не меняет.

– Мать… – он запнулся на секунду. – Мать работала. Или делала вид, что работает. В нашем доме всегда было ощущение, что никто никого не держит. Мы жили рядом, но каждый был сам по себе.

Марго подумала о своей маме – занятой, карьерной, далекой. Подумала о бабушке, которая закрывала собой пустоту. И вдруг поняла: у Тима бабушки не было. Или была – но не спасла.

– Отец любил говорить: «Правда – для слабых». – Тим произнес это так, будто цитирует чужую философию, которая вросла в него, как заноза. – Он считал, что, если ты говоришь честно, значит, даешь себя ударить. А бить тебя будут всегда.

Марго молчала. Внутри у нее поднялось то самое чувство, которое она ненавидела: бессилие перед чужой болью. Хотелось сделать что-то, а сделать было нечего.

– Я рано понял, что лучше молчать, – продолжил Тим. – Лучше не показывать. Не жаловаться. Не просить. Даже не мечтать вслух. Потому что мечта – это тоже уязвимость. Ее легче всего сломать.

Марго вдруг вспомнила, как сама с детства прятала свои тексты. Как боялась показать. Как держала все внутри, пока не задохнулась и не отправила заявку на шоу. И теперь, сидя рядом с Тимом, она чувствовала: их страхи похожи, но причины разные. Ее держала бабушка. Его держало отсутствие.

– Я ушел из дома в семнадцать, – сказал Тим. – Не «уехал учиться». Не «переехал». Ушел. С пакетом вещей. Без плана. Просто однажды понял: если останусь, то либо стану таким же, либо перестану быть вообще.

Марго сглотнула.

– Куда ты пошел? – спросила она тихо.

Тим усмехнулся.

– Сначала – куда угодно. Потом – куда получится. Снимал комнату у женщины, которая не задавала вопросов, пока я платил. Работал, где придется. Подметал, таскал коробки, раздавал листовки. И писал.

Марго подняла на него глаза.

– Писал?

Тим кивнул.

– Да. – Он сказал это так, будто признавался в чем-то стыдном. – Писал ночами. На старом ноутбуке, который еле включался. Я писал не потому, что хотел стать писателем. Я писал потому, что иначе бы… – он не договорил, но Марго поняла.

Именно так писала она сама. Не от вдохновения, а от невозможности молчать.

– Первые тексты были как шрамы, – продолжил Тим. – Я писал про двор, про подъезды, про то, как люди кричат ночью, и никто не вызывает полицию. Про то, как дети становятся взрослыми не по возрасту. Про то, как тебя можно сломать без следов.

Марго слушала и чувствовала, как внутри меняется ее взгляд на него. Тим переставал быть «редактором проекта». Он становился человеком, который выжил. И который теперь не верит, что можно выжить иначе.

– Ты показал их кому-нибудь? – спросила Марго.

Тим кивнул. И в этом кивке было что-то тяжелое.

– Да. Я показал их одному человеку. Он был… вроде наставника. Сказал, что у меня есть голос. Но голос надо «воспитать». – Тим усмехнулся. – Они всегда любят это слово. «Воспитать». Как будто ты собака. Как будто тебя надо дрессировать, чтобы ты был удобным.

Марго вспомнила свои правки, гладкие фразы, исчезнувшую боль. Вспомнила «адаптация». И вдруг все стало ясно – страшно ясно.

– И он… – начала Марго.

– Он сделал мои тексты читаемыми, – сказал Тим. – И мертвыми.

Марго закрыла глаза на секунду.

– И тогда ты понял… – тихо сказала она.

Тим посмотрел на нее. В его взгляде было что-то острое, как у человека, который слишком хорошо знает, о чем речь.

– Я рано понял, что честность – опасна, – сказал он. – Она делает тебя уязвимым. Она делает тебя ненужным рынку. Она делает тебя… неудобным.

Марго сидела на ступенях, слушала и чувствовала, как внутри растет странная смесь: сочувствие, злость и страх. Сочувствие – потому что ему было больно. Злость – потому что его сломали. Страх – потому что сейчас пытались ломать ее, теми же мягкими руками.

– Тогда почему ты здесь? – спросила Марго.

Тим отвел взгляд.

– Потому что я выбрал выживание, – сказал он тихо. – И привык. А привычка – самая крепкая цепь.

Марго молчала. Ее сердце билось ровно, но внутри было ощущение, что она стоит на краю чужого опыта и смотрит вниз.

Она вдруг поняла, почему вчера молчание Тима было таким болезненным: он молчал не из равнодушия. Он молчал как человек, который знает, что спор может стоить тебе места, денег, воздуха. Как человек, который однажды уже потерял все и больше не верит в героизм.

И все же…

Марго посмотрела на него и сказала тихо, без обвинения:

– Но я не хочу жить так.

Тим поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на страх – не за себя.

– Я знаю, – ответил он. – Именно поэтому я и… – он не договорил.

Марго догадалась сама: поэтому он и предупреждает. Поэтому он и рядом. Поэтому он и смотрит на нее так, будто видит в ней себя, которого у него больше нет.

Тишина на лестнице стала густой. Где-то внизу хлопнула дверь. Мир продолжал работать.

Марго встала первой.

– Спасибо, что сказал, – произнесла она.

Тим кивнул, не двигаясь.

– Теперь ты понимаешь? – спросил он тихо.

Марго задержалась на секунду у перил.

– Я понимаю, – сказала она. – Но это не значит, что я соглашусь.

Тим усмехнулся – почти нежно, будто в этой упрямой фразе было что-то, чего ему самому давно не хватало.

– Вот это и опасно, Марго, – сказал он. – Это и есть твое настоящее.

Она пошла по коридору, а в груди у нее было странное чувство: будто кто-то открыл перед ней карту, на которой обозначено, где кончается выживание и начинается жизнь.